"Фантастика 2024-54".Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Татуков Карим Анарович "loloking333" - Страница 975

Александр Васильевич Благоуханный оказался существом премилым. Этакое воркующее дитя, которое никак не желает ведать, что творит. Хотя, по сути, не творит ничего плохого. Среднего роста крепыш, седой аккуратный «ежик», будто стриженная лужайка, украшает собой поистине классических очертаний череп, светлые серые глазки, взирающие на мир с неподдельным наивным интересом. Я отчего-то сразу ощутил к нему симпатию. И еще подумал – Спицын преувеличил в смысле осторожности, или я не так понял. Осторожность не в плане трусости или полицейской предвзятости без пяти минут профессора Благоуханного. Вовсе нет. Скорее имела место здоровая опаска ребенка перед отравленной конфетой, которую не стоит брать из незнакомых рук. Мне было противно его обманывать, но и правду сказать я не решался, чтобы не стращать зря. Хотя чего мог испугаться Александр Васильевич, чьи каждодневные обязанности включали в себя надзор за личностями поистине кошмарными? Я нисколько не преувеличиваю, потому что, прежде чем обратиться к делу, Благоуханный устроил для меня небольшую экскурсию, в ознакомительном, так сказать, порядке – по моему собственному утверждению я ведь в некотором роде прибыл и для обмена передовым опытом.

В сравнении со здешними реалиями наш стационар показался мне игрушечной и несерьезной пародией на действительно психиатрическое лечебное учреждение. Особенно неприятное, гнетущее впечатление оставило посещение карантинных изоляторов для вновь прибывших и особо буйных. Мне продемонстрировали, – через крохотное окошко, естественно, – некоего Феденьку, жутковатое, мертвенно-бледное, наголо бритое создание, сильно напоминавшее гориллу-альбиноса, который безвылазно сидел в одиночке последние тридцать лет. И просидит еще столько же, если доживет, поделился со мной откровенно Благоуханный. На сильнейших нейролептиках, что твоя вода, столько же толку, санитары только по двое, а в наиболее острые периоды и четверо за раз. Я отшатнулся от окошка. А Благоуханный напротив, приблизился вплотную, что тоже было небезопасно – однажды Феденька разбил кулаком стекло и сломал нос медбрату, да-да, вы удивитесь, но да. Приблизился и ласково так сказал:

– Что, Феденька, долго еще будешь безобразничать? Нехорошо!

– Нехорошо, – повторил за ним Феденька. И с дикой надеждой уставился со своей стороны на Благоуханного, будто нищий калека на богатенького, загулявшего рэкетира. – А когда хорошо, выпустите?

– Само собой. Если начнешь себя, как следует, вести, – ответственно заявил ему Александр Васильевич.

– Начну, – согласился Феденька, и обижено засопел, видимо понимая всю тщетность своего обещания.

На чем мирные переговоры и закончились, а у меня возникло подозрение, что это не свежего зрителя ради, а просто такой диалог со своим подопечным Благоуханный ведет изо дня в день. И почему-то мне показалось это трогательным. Ведь было понятно – никогда Феденька не сдержит своего обещания, он конченное больное существо, и никогда Александр Васильевич или любой другой лечащий врач не откроет перед ним двери изолятора. Но все же. Благоуханный мог запросто пройти мимо, или показать мне Феденьку как бессловесное животное в клетке. И в вообще, зачем разговоры с безнадежным пациентом? Однако, этот крепыш с детскими глазами даже в недееспособном, страшном Феденьке уважал человека, пусть неполноценного, пусть смертельно опасного для окружающих его людей, и не только уважал. А дарил ему несбыточную мечту, что вот может измениться, поправится какая-то часть в Феденькиной голове, и он выйдет на вольный воздух и белый свет. Но главное, давал понять, что и от Феденьки зависит многое, если даже в реальности не зависит ничего. Потому что, тогда в своей вечно закрытой наглухо больничной камере этот несчастный становился где-то, в чем-то обладателем той самой драгоценной свободной воли, и значит, в слабой мере еще оставался человеческой личностью, которая без этой свободы немыслима совершенно.

– Что поделать! – протяжно вздохнул Благоуханный, как бы продолжая мою мысль. – С десяти лет по подворотням, а там дешевый самогон, окурки, чифирь. В школу три года ходил всего, и то – ходил, одно название. Ни читать, ни писать. В четырнадцать лет первое убийство с отягчающими. Колония, дальше больше. Уже к совершеннолетию попал к нам. Абсолютно разрушенная психика. А ведь был вполне здоровый мальчик, ни тебе наследственного алкоголизма, ни физической патологии.

– Как же так? – изумился я. Известное дело, с генетикой шутки плохи. Но чтобы нормальный от природы ребенок превратился в такое? – Куда же родители смотрели?

– Кто? Родители? – переспросил меня Благоуханный, будто не расслышал. – А умерли. Феденька пятьдесят второго года. Отец инвалид войны, первая группа, пошел осколок, скончался на операции под ножом, и мать после недолго протянула, видно, любила сильно. Федю в детдом, да куда там! Тут же дал деру. Возвращали, конечно. Пока не пристал к блатным. Ну и пошло, поехало. У меня схожих биографий – восемьдесят процентов из общего количества в тысячу семьдесят шесть больных. Статистика. Хоть плачь. И каждый год принимаем по двести человек. Выписываем, разумеется, тоже. А выписывать их нельзя, потому что некуда. Кому они нужны? Ну, кроме симулянтов-рецидивистов – и такие есть, – держим, терпим. Деньги клинике все время требуются. Думаете, одним республиканским бюджетом бываем сыты? Или, как это теперь модно говорить, сбором добровольных пожертвований?

– Простите, не понял? А разве нет? – изумился я. Нам бы такие варианты, небо в алмазах!

Александр Васильевич приостановился, заговорщицки поманил пальцем, нагнулся к самому моему уху. И сообщил не то, чтобы шепотом, но все же нарочно тихо:

– Вы когда-нибудь уголовное слово «общак» слыхали? Слыхали, не иначе! ОНИ своих не бросают. Но и не своим перепадает кое-что. А вы думали? Официально спонсорская помощь через подставные фирмы. Жить-то надо. Впрочем, лично я от решения подобных вопросов далек. Не по моей части. Только я попрошу… Между нами. Да что я говорю! Вы и так из наших. Тем более от Спицына, Виталия Петровича. Это, знаете ли, марка, вроде знака качества… Да, такие вот дела.

– И как же со всем этим быть? – задал я идиотский вопрос, заранее предвидя ответ.

– Как быть? С каждым годом ситуация только ухудшается. – (Тут мне показалось, что Благоуханный приготовился оседлать излюбленного конька, и я не ошибся). – Мы словно индикаторы неустроенности общества. Чем она сильнее, тем соответственно скорее количество койко-мест растет. – Александр Васильевич продолжал набирать резвый темп менторского, трибунно-ораторского галопа. – Бездомные дети, криминал, тюрьмы под завязку. И главное, ну никаких общественных программ реабилитации. Ведь самое страшное – это что? Многим нашим пациентам абсолютно некуда отсюда пойти. Абсолютно! На развитом западе, к примеру, как? Выписался из психиатрической, и сразу тебя под белы рученьки. Пособие, не которое по безработице, а как инвалиду, значительно больше. Врачебный надзор, трудоустройство – у них не чураются, даже охотно берут, вроде исполняют гражданский долг. Глядишь, нормальным человек стал. Допустим: был я однажды с деловым визитом во Франции, клиника Сальпетриер, ох-хо-хо! Да что рассказывать, мечта идиота, в полном смысле слова, в одной обычной палате один пациент, максимум двое, не то здесь, как сельди в бочке, – грустно постановил Благоуханный и тем самым словно одумался, закрыл предыдущую тему. – У вас, насколько я понимаю, коллега, ко мне есть вопросы, э-э-э, касательно ваших собственных внутренних проблем?

Ну, слава богу, приехали! Ознакомительной экскурсии, стало быть, конец. Да и на что еще глядеть? Узорные деревянные панели в столовых видел? Видел. В «качалке» был? Был. Местную «часовню» осмотрел? Осмотрел. Пора и честь знать. Не то, чтобы я пожалел о потраченном времени, но все это казалось мне лишней прелюдией. Однако не мог же я сказать о том прямо? Александр Васильевич бы обиделся. В ограниченном больничном пространстве заключалась вся квинтэссенция его жизни, как драгоценный нектар в скудельном сосуде. А пренебрегать квинтэссенцией жизни, любой, даже чуждой тебе, распоследнее дело.