"Фантастика 2024-54".Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Татуков Карим Анарович "loloking333" - Страница 1057

В общем, Костя Собакин был допущен и пришел. Для приличия потрепался на кухне с Мучеником, по обрывкам доносившихся восклицаний: о непроизносимом значке «алеф» на конце древнееврейских письменных слов, по правилу тивериадских масоретов, как же – для Петьки подарок, надо ли говорить, что он тоже любил, если не боготворил Собакина, потом Петька тактично удалился: по его уверению, делать «оцифровку», работа срочная. И Костя остался с другом своим Леонтием наедине. Почему это было важно? Для Леонтия даже очень. Он не мог больше молчать. И бездействовать тоже. Вероятно, думал он, оттого и расхворался, в реальности, от нервов. Ратуйте, православные, что же это такое!? Что же это такое с ним произошло? Размышлял он всё о неведомой руке с трезубцем Нептуна и о заманчивой русалке из квартиры Тер-Геворкянов.

Почему не о Сцилле? Разве не о ней и не о письме были все его мысли? А вот и нет. Личное оно и есть личное, переживалось под спудом, не вынес еще Леонтий окончательного суждения, стало быть, и говорить не о чем. Письмо – оно тайна душевная, вот произошедший казус на лестничной клетке, если так можно назвать едва не случившееся смертоубийство, это дело другое. Совет бы Леонтию не помешал. Хотя не зря ли он выбрал именно Костю? На миг малый ощутил себя даже подлецом. Отчего? Да оттого. Назначил Леонтий себе в исповедники, а может, что и в соучастники, человека несвободного, пусть имеющего отношение к военному ведомству и сильно преданного друзьям. Двое детей, девочек, семи и трех лет, вот так, с бухты-барахты, впутывать их отца не пойми во что. Русалки какие-то и звездные пришельцы, что если вообще американские шпионы? Хуже ничего иного на ум не пришло сей час Леонтию. Разве что арабские террористы. Но на них было не похоже. Будто бы Леонтий видал их пачками! Шпионов, впрочем, тоже. Вообще Леонтий не слишком отличался наблюдательностью, даром, что полагал себя хватким журналистом, изобличитель заокеанских козней из него вышел бы такой же, как из многомудрого Петьки-Мученика разухабистый жиголо, а из Ваньки Коземаслова, к примеру, концертирующий солист-балалаечник. Тем более, надо было рассказать, кому-нибудь, и срочно. Зачем надо? Леонтия жгло. Может, он и поправлялся с трудом, от гнетущих мыслей, даже письмо от Сциллы, и то не помогло. Хотя, чему там было помогать? Только разбередило его еще больше. А с Костей он стал бы спокоен. Если бы отважился на откровенность. Будто бы в скромном переводчике Собакине для него отныне воплотилось само вселенское равновесие. Наверное, тут все дело в Костиной семье, – разрешил задачку Леонтий. У него самого такой не сложилось, возможно, он и складывать не умел. А вот Костя Собакин сумел и сложил. И как! Парадокс, одним словом.

Костя Собакин не только на язык был остер, не единственно образован, но еще весьма и весьма хорош собой. Леонтий бы позавидовал ему, если бы… Если бы на его памяти Костя какой вшивый разочек красотой своей щегольнул или прихвастнул, или на капельку воспользовался. Чистое, светлое лицо его вызывало в памяти полузабытое понятие «отрок», хотя Костя был уже не первой молодости. Такие правильные, тонкие черты пошли бы разве юной девице, призванной в кинематографе играть исключительно Аленушек и царевен-несмеян, «нежгучий» брюнет, скорее чуть рыжеватый, на фоне ослепительной белокожести, Костя запоминался, особенно оттого, что был глазаст: серо-стальные, с пышными ресницами, пристально глядящие, не сурово, однако вопрошающе, словно бы, без малого пафоса, душа его и в действительности взирала ликующе через оконца на мир божий изнутри. Вышел Костя и фигурой, не низок, не высок, в меру, строен и сухощав, бабья мечта, да и только. Потому, услышав о присутствии жены в Костиной жизни, да еще верной и любимой подруги, всякий человек подумал бы – не иначе, как она, первейшая на всю Москву, писаная раскрасавица. Такому, разве не любую? Саму королевну или миллионершу с «рублевки», стараниями хирургов превращенную из лягушки в Мэрилин Монро. И сильнее ошибиться бы не смог. Надя Собакина была вовсе не красавица. Очень круглолицая, курносая, расцветки, что называется мышиной, пепельно-серые волосы, закрученные в строгий жгут на затылке, прозрачные голубоватые глаза, телом – щедро полная сибирячка, совершенно антистоличный тип, вдобавок карманный размер – мужу своему едва ли по плечо. В простом обиходе близкие к дому Собакиных называли ее ласково и снисходительно Надюша-колобок, она не обижалась. Было бы на что. И профессия у нее была странная, для женщины, во всяком случае, не то, чтобы неподходящая, скорее редко встречающаяся. Надя Собакина служила модельным художником в одном довольно престижном ювелирном доме, назовем его, к примеру, «Маклаковский самодел» – тоже конечно в шутку, чтобы не ворчал никто на скрытую рекламу. Сначала рисунок, потом объемное воспроизведение в разноцветном акриле и дальше в руки золотых дел мастеров. Надины модели имели успех на выставках, брали и призы, работодатели ее ценили, платили отменно, особенно за эксклюзивные штучные работы. Но дело это было тонкое, кропотливое, а еще двое детей, муж, не блещущая здоровьем свекровь, Надюша-колобок радостно катилась от одного к другому, с людьми ей было хорошо, со всякими: тяжелыми и легкими, заковыристыми и простыми, заумными и с неба не хватающими даже тумана. И кулинарка знатная – Леонтий любил поесть при случае, порой нарочно набивался к Собакиным в гости, Надя готовила по Похлебкину, часто кашу из топора, не потому, что не хватало бюджетных средств, а выходило ей интересно, как из самых обыденных продуктов возникает неописуемая вкуснятина. Леонтий был уверен – Костя Собакин жену выбрал себе правильно. Ну, или она его. Потому что, оба они парой являли собой ту самую крепость, которую зазнавшийся англичанин хвалит как свой дом. На крепость, как раз, и можно было опереться, особенно если фундаментом ей служил некий высший рассудительный разум, куда прочней обыденного здравого смысла. Рассказать все Косте казалось естественным и само собой – к тому же, в отличие от Петьки-Мученика, военный переводчик Собакин не предавался безудержным и бестолковым фантазиям, а уж измышления Леонтия о террористах и шпионах, наверное, отверг бы в пять секунд. Даже если бы и не отверг – тогда уж Леонтий с незапятнанной совестью поспешил бы по известному адресу на Лубянской площади, сдаваться – не сдаваться, однако, поставить в известность, что в таком-то доме, в квартире за номером XXХ, завелась нечистая, в смысле намерений, пришлая сила. Завелась и строит нынче козни. В общем, все зависело от Костиного решения. Опять же, человек он был около-, или лучше сказать, полувоенный, что несомненно шло в зачет.

Костя его выслушал. Не перебил ни разу. И точно так же ни разу не хмыкнул и не кивнул. А когда Леонтий закончил свою немного отдающую горячечным абсурдом повесть, минуту молчал, и только потом:

– Дело дрянь, – вот что сказал.

– Сам знаю, – так же коротко отозвался Леонтий. – Дальше что? – но тотчас перебил логичный свой вопрос другим вопросиком, как же! Ничто человеческое не чуждо: – А почему ты так думаешь?

Костя само собой понял, что отвечать требуется на вторую часть, она насущней:

– Видишь ли, друже, по голове просто так не бьют. В драке там, или с преступным намерением, если попал случайно под руку, скажем, грабителю. Или самого грабят, в подъезде, для примера. Тебя, скорее всего, саданули тоже по причине. Навскидку – ты мог увидеть то, на что глядеть постороннему не полагалось…

– Наркоторговцы! – опять перебил Леонтий и привстал рывком на кровати – осенившая его догадка казалась из разряда гениальных.

– Вряд ли. Вернее, точно нет, – остудил его пыл Собакин. – Дверь была, ты говоришь, открыта настежь, как в анекдоте: заходи, кто хочет. Наркодилеры, напротив, должны тише воды ниже травы, это тебе не самогон, взяткой от участкового не отбояришься. Это срок, и надолго. Тут если бьют, то насмерть. Упал с лестницы, сломал шейный позвонок, все шито-крыто. И свою торговую точку свернули бы в момент, ищи-свищи. Но Петр твою дамочку встретил давеча в лифте, поздоровался, она ответила. Точно знаю, что твою – этажом выше ее кнопка, он заметил, когда выходил к себе, и уж как он ее расписывал, по свежему следу, о шубе шиншилловой тоже, между прочим. Петр ничего не знает, с чего бы ему врать? Хотя, ты говоришь, запашок в квартире стоял, будьте-нате. Что-то там варилось, но точно не наркотики. Возможно, разлили, бытовой химикат какой-нибудь.