Избранные романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ) - Кронин Арчибальд Джозеф - Страница 985

Странное чувство, что все его бросили, теперь усиливалось изолированным существованием. Привычный уклад жизни был нарушен. После того как он попрощался с друзьями в Шванзее, никто к нему не приходил повидаться, все посчитали, что он уже уехал. И Фрида – уже больше недели они не виделись, хотя несколько раз в надежде встретиться он отправлялся, прихрамывая, на прогулку под дождем вокруг озера в сторону ее жилища. Ему не хватало дружбы, которую она так щедро дарила и в которой теперь, когда он мучился неуверенностью, он так нуждался. Он горько сожалел о разрыве в результате нескольких откровенных слов с ее стороны, которые, если учесть их мотивацию, он давно простил. Конечно, он не мог уехать, не попытавшись разрешить их противоречие. Времени оставалось мало, очень мало; через два дня он уедет. Он просто был обязан подняться на холм и навестить ее. И все же его сдерживало нечто – возможно, гордость или осторожность.

Наступило время обеда. Он поел в задумчивой тишине без аппетита, потом, как обычно по воскресеньям, прилег поспать. Проснувшись около трех, он увидел, что дождь припустил еще немилосерднее, чем прежде. Он поднялся, походил по дому, проверил сложенные чемоданы, выкурил сигарету, попытался убить время, но постепенно дух его начал падать и достиг нижнего предела, так что он хоть и сопротивлялся в течение дня, но больше не выдержал, когда начали сгущаться серые сумерки, предвещая наступление дождливого вечера, и сдался на откуп своей тоске по человеческому слову утешения. Фрида подарит ему это слово. Она была и остается его другом. Они не станут спорить, не будут обсуждать ничего противоречивого, просто проведут последний час в тихом приятельском общении.

Торопливо, пока не передумал, он надел плащ, взял со стойки старый зонт и незаметно покинул дом, прихрамывая. Паром перевез его на другую сторону озера, но для хромого человека это была долгая и трудная прогулка по крутой извилистой тропе, ведущей в замок. Наконец он туда добрался, колени его дрожали, как у лошади, которую резко осадили. Боже, подумал он, в какую развалину я превратился.

Почти затерянный в низких облаках, над ним высился замок Зеебург. Построенный на шершавом горном граните в швейцарском стиле XVII века, с бойницами и двумя башенками, он приобрел в сгущающейся тьме какой-то призрачный вид, и это впечатление лишь усиливалось карканьем промокших воронов, нашедших укрытие под свесом крыши. Подойдя к замку со стороны замшелой террасы с двумя узкими двойными окнами, что смотрели из гостиной, он остановился и попытался отдышаться. Да, там она и сидела, на диване, рядом со старинной изразцовой печью, и занималась рукоделием под единственной лампой с абажуром, едва освещавшей огромную величавую комнату, где среди скудной мебели выделялись тяжелые ореховые стулья с высокой спинкой и большой баварский шкаф. Любимая веймарская легавая хозяйки Петеркин лежала на ковре возле ее ног, уткнув нос в лапы.

Грустная домашняя сцена тронула Мори. Он взволнованно постучал в стекло. Она тут же подняла голову, повернулась к террасе, затем отложила в сторону рукоделие, медленно подошла к стеклянной двери и открыла ее. Целую минуту она сверлила его взглядом, а затем спокойным твердым голосом без малейших признаков волнения сказала:

– Мой бедный друг, у вас совершенно больной вид. Входите! Я вам помогу. Ну вот. – Она взяла его за руку и подвела к дивану. – Вы должны сесть и отдохнуть.

– Благодарю вас, – пробормотал он, с трудом дыша. – Как видите, я неважно себя чувствую. Вы, наверное, помните, я повредил себе спину. Она до сих пор побаливает.

– Да, – сказала Фрида, возвышаясь над ним. – Три раза я видела на берегу озера, как вы пытались прогуливаться. И я сказала себе: несчастный человек, вскоре он придет ко мне.

Ни одной нотки, ни малейшего признака торжества в голосе или манерах, а лишь спокойное участие, словно она имела дело с любимым, но упрямым учеником.

– Я чувствовал, что должен прийти, – поспешил он оправдаться. – Нельзя же было уехать, навсегда оставив нашу ссору неулаженной. Я… отправляюсь в путь послезавтра.

Она не ответила, а присела рядом с ним на диван и взяла его руку в свои сильными властными пальцами. На несколько мгновений воцарилась глубокая тишина; затем, приковав к нему пристальный взгляд, она заговорила со спокойной уверенностью, как говорят о свершившемся факте:

– Мой бедный друг, вы сам не свой. И теперь настало время, чтобы женщина, которая знает и понимает вас, которая испытывает к вам лучшие и самые сильные чувства, да, теперь для нее настало время спасти вас от самого себя.

– От меня самого? – недоуменно повторил он в испуге.

– Вы по-глупому попали в сложную ситуацию. Вы человек чести и, несмотря на болезнь, захотите проявить храбрость, не отступить в последний момент. Даже когда абсолютно ясно, что вам не выжить. – Она помолчала. – Но я не останусь в стороне.

В наступившей тишине, подстегиваемый странным сочетанием любопытства и отвращения, он заставил себя поднять голову и посмотреть на нее.

– Должен признать, – сказал он, пытаясь самоутвердиться, – с этой хромотой я… почти засомневался. То есть я задумывался, сумею ли я действовать по плану, так как все уже организовано, или мне следует отправиться туда чуть позже.

– Никаких сомнений больше у вас нет, мой друг. Я не намерена вас отпускать.

Он испытал потрясение, как от сочетания противоположностей, сродни положительному и отрицательному электрическому заряду, в общем, абсолютное потрясение.

– Но я связан обязательствами… во всех смыслах, – запротестовал он.

– Да, вы совершили ошибку. – Она укоризненно погрозила ему пальцем. – Притом глупую. Но послушайте. Когда во время прогулки в горах вдруг выясняется, что вы свернули не на ту тропу, разве вы продолжаете идти дальше и падаете в ущелье? Нет. Вы спрашиваете дорогу у того, кто знает ее лучше, поворачиваете и возвращаетесь назад. Вот как вы поступаете.

– Нет-нет. Это невозможно. Что обо мне подумают Кэти и Уилли? Да и здешний народ, после всех разговоров, после речи у меня на приеме и статьи в «Тагеблатт». Когда меня здесь увидят, я стану посмешищем для всего кантона.

– А никто вас не увидит, – небрежно бросила она. – Вы уедете отсюда надолго… со мной. – Он снова вздрогнул, но она удержала его от слов спокойной улыбкой и продолжила тем же самым ровным светским тоном: – Сначала мы отправимся в Монтекатини, где чудесные ванны для вашей спины, а также, как только вам станет лучше, прекрасное поле для гольфа, по которому я буду гулять вместе с вами и восхищаться вашей игрой. Затем мы отправимся в круиз на маленьком удобном корабле «Стелла Поларис». И только после этого, весной, мы вернемся сюда, к тому времени это глупое дело будет давно забыто.

Зачарованный гипнотическим взглядом, он смотрел на нее, словно в трансе, в то же время впервые осознав, что она сделала прическу, словно ждала его, что надела новое шелковое платье, розовато-лиловое, с завышенной талией, с широкой юбкой в складку – платье одновременно классическое и модное, лишь подчеркивавшее ее природную импозантность. Несомненно, она фигуристая женщина и все еще красивая – если смотреть издалека. Однако с близкого расстояния в его расширенных зрачках отражались первые признаки среднего возраста: сеточка морщин под глазами, слегка обвисшая шея, пятнистость на сильных ровных зубах. Разве можно это сравнивать с тем милым другим лицом, с тем хрупким и свежим молодым телом? Он внутренне содрогнулся. И все же… в его нынешнем плачевном состоянии… разве она не была для него спасением, соломинкой, за которую хватаются? К тому же она леди до мозга костей, образованная, представительная и, при беглом осмотре, вполне еще пригодная для плотских утех. Он резко выдохнул и хотел было что-то сказать, но она с усмешкой его остановила:

– Да, я разумное приобретение. И я буду для вас подходящей женой – как днем, так и ночью. Ведь я тоже тосковала все эти годы, пока жила одна. Мы дополним друг друга. А с каким интересом мы оба займемся восстановлением и устройством Зеебурга, заполняя его вашими чудесными вещами! Мы устроим салон, который станет еще более знаменит, чем Коппе в дни мадам де Сталь.