Избранные романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ) - Кронин Арчибальд Джозеф - Страница 1663

Пол позавтракал внизу в ресторане, затем прошел по коридору до второго номера и повернул ручку двери. В этот момент в нем снова шевельнулись вчерашние опасения. Дверь легко подалась, и Пол, облегченно вздохнув, вошел. Мэтри еще спал мертвым сном. Его сальные седые волосы торчали из-под согнутой в локте руки, которой он прикрыл голову, простыни были сбиты и смяты, подушки валялись на полу. С внезапным приливом жалости Пол смотрел на свернувшегося клубком отца, такого беззащитного в своем забытьи. Он решил не будить его. Вырвав листок из гостиничного блокнота, лежавшего на бюро в углу, он написал:

Он положил листок на самое видное место – на стул, где висела новая одежда. И вышел.

Шагая в город, Пол почувствовал себя лучше и бодрее. Путь его пролегал по берегу канала, где царило большое оживление: у причалов стояла под погрузкой вереница барж и небольшая прогулочная яхта готовилась к отплытию. Когда Пол добрался до вокзала, выяснилось, что экспресс опаздывает: лишь через двадцать пять минут из-за поворота показался паровоз и, пыхтя, остановился у главной платформы. На перрон из первого вагона вышла небольшая группа – мать Пола, Элла и Эммануэл Флеминг. Пол вздрогнул: он никак не ожидал увидеть пастора и его дочь. Он так давно не вспоминал о них, что даже смутился и почувствовал себя неловко. Но размышлять было некогда – они уже увидели его: Флеминг приветственно поднял руку, а Элла замахала белым платочком. Через несколько минут они миновали барьер и сгрудились вокруг Пола, восторженно поздравляя, говоря все сразу, так что ничего нельзя было понять. В глазах матери стояли слезы, Элла дольше обычного задержала руку Пола, а пастор одобрительно и понимающе улыбался ему.

Они двинулись по улице к автобусной остановке; Флеминг с миссис Бёрджесс шли впереди, а Пол, как того, видимо, все хотели, пошел с Эллой. Легкая краска волнения выступила на ее восковом личике, обрамленном короткими, должно быть, только что вымытыми и завитыми волосами. На ней был новый сиренево-серый костюм и скромная серая шляпка, из-под которой радостно блестели глаза. Она тотчас взяла Пола под руку и задушевным тоном заговорила:

– Итак, Пол, мы должны просто на коленях просить у тебя прощения. И право же, готовы это сделать, если хочешь. Во всяком случае, я готова. – Она игриво посмотрела на него сияющими глазами. – Конечно, мы и представить себе не могли, что так получится, а то повели бы себя иначе. Мы считали, что ты портишь открывающуюся перед тобой неплохую карьеру и ни за что губишь свою жизнь. А поскольку мы тебя любим, это, конечно, было для нас ужасно. Нам казалось, что, если мы станем помогать тебе или поощрять тебя, это все равно ни к чему хорошему не приведет. Я уже говорила, что мы и подумать не могли… И вдруг – смотри, что произошло, что ты сотворил, удивительный ты человек! Когда до нас дошла эта весть, я чуть в обморок не упала – от радости, конечно. Я была на кухне – варила какао, когда отец пришел из церкви и сказал мне. Я вынуждена была прилечь. Ах, Пол, дорогой мой, я все это время так скверно себя чувствовала, я чуть с ума не сошла, волнуясь за тебя! Ведь это был такой позор! Но не будем говорить обо мне, хотя я по-своему, втихомолку, тоже немало выстрадала. Будем говорить о тебе, Пол, о тебе – замечательном, необыкновенном человеке. Если бы ты почитал белфастские газеты, а я уверена, что то же самое пишут и здесь, ты бы узнал, что думают о тебе люди. Твое имя у всех на устах, по всей стране. Не сочти меня вульгарной или падкой до сенсаций, но я, конечно, была рада, что нас не встречали фотографы, хотя, по правде сказать, ожидала их увидеть. А как тебе нравится мой новый костюм? Я считаю, что он хотя и весенний, но достаточно строгий и приличествует случаю. Сегодня, Пол, день твоего триумфа, и я хочу, чтобы ты насладился им сполна. Помогла тут, конечно, и молитва – мы оба это прекрасно понимаем, а ведь я каждый вечер молилась за тебя перед алтарем. – Во взгляде ее появилась нежность, и, как всегда, говоря о религии, она закатила свои светлые зеленоватые глаза. – До чего же чудесно, Пол, что мы снова вместе и все еще у нас впереди! Конечно, в своей радости мы не должны забывать и о твоем отце. Бедный, бедный человек! У меня сердце исходит кровью при мысли о нем. Нам трудно даже понять, как такое могло случиться. Но мне кажется, иные испытания ниспосылаются нам свыше, чтобы проверить человека, очистить и укрепить его дух. Я просто не дождусь той минуты, когда увижу твоего отца и смогу выразить ему свое сочувствие. И я хочу заверить тебя, Пол, что, если я могу быть чем-то ему полезной, прикажи – я все сделаю.

Еще раз подняв глаза к небу, она умолкла. Они как раз подошли к автобусной остановке. Пол прикусил губу, слушая эту тщеславную и пустую болтовню. Какой мелкой и ничтожной была Элла! Неужели он и в самом деле так неразрывно связан с ней, как она это изображает? Его удивляло, что он когда-то мог ею увлечься. Видимо, он очень изменился с тех пор! Он вспомнил о Лене, и сердце у него сжалось. Когда они все вчетвером уселись на верхнем этаже автобуса, Пол решил, что надо рассказать им о перемене, совершившейся с Мэтри. Пастор, более сдержанный, чем обычно, смотрел в окно, словно обсуждая сам с собой какой-то вопрос; он слегка нахмурился, когда Элла снова принялась болтать. Казалось, только у него и были какие-то опасения, тогда как обе женщины явно ничего не подозревали, ведь еще недавно ничего не подозревал и сам Пол. Его долг – предупредить их. И тем не менее, пока автобус мчался вперед, с каждой минутой приближая их к гостинице, Пол упорно молчал. Бездушные восторги Эллы, даже взволнованное нетерпение, с каким ждала встречи с мужем его мать, тоже надевшая – не без перезрелого кокетства – свое лучшее платье, почему-то вызывали у него озлобление, побуждали встать не на их сторону, а на сторону отупевшего, озверелого человека, который ждал их. Нет, пусть сами все узнают.

У «Виндзора» они вышли из автобуса, и Пол, не говоря ни слова, повел их наверх, где со слегка иронической усмешкой распахнул дверь в гостиную и пропустил их вперед. Мэтри уже покончил с завтраком и курил сигарету. Он сидел за столом, все еще уставленным грязными тарелками, в одних брюках, без пиджака; рубашка на груди у него была распахнута, новые коричневые ботинки не зашнурованы. С застывшим, ничего не выражающим лицом он медленно повернулся к вошедшим. Глядя на них в упор, он поднес ко рту чашку и проглотил кофе; кадык на его морщинистой, обветренной, как у матроса, шее при этом опустился и вернулся на прежнее место. Затем он поставил чашку и, обращаясь к Полу, единственному человеку, которого он признавал и с присутствием которого мирился, спросил:

– Чего им надо?

Пол постарался ответить так, чтобы не вызвать вспышки гнева:

– Видите ли, отец… они хотят побыть с вами.

– А я не хочу быть с ними. Ты хоть сделал для меня что-то. А они ничего не сделали. Сколько лет я там гнил – они и не почесались. А сейчас, когда я вышел, приползли лизать мне сапоги: авось что-нибудь и им обломится.

Пастор шагнул вперед. Хотя он и побледнел, но казался меньше других ошеломленным этой встречей. Быть может, подумал Пол, он ничего другого и не ожидал. Тихим, вкрадчивым голосом пастор сказал:

– Вы правы, упрекая нас. И нам остается лишь уповать на ваше великодушие и умолять о прощении.

Мэтри бросил грозный взгляд на Флеминга:

– А вы не изменились… Я ведь хорошо вас помню. И не желаю слушать вашу слащавую болтовню. Достаточно наслушался в свое время. Простить вас! – Его потрескавшиеся губы раздвинула усмешка, скорее похожая на гримасу. – Был у нас там один тюремщик по фамилии Хикс. Однажды мы работали в каменоломне. Это был мой первый месяц в тюрьме. Работать я не умел и буквально погибал от непосильного труда. Но Хикс был рядом, он ни на шаг от меня не отходил и подгонял, подгонял. Пот заливал мне глаза. Я почти ничего не видел. Взмахнул кайлом, а оно скользнуло по граниту и угодило Хиксу по сапогу. Самого-то Хикса даже не поцарапало, только сапог разрезало. Вы думаете, он мне это спустил? Он клялся и божился, что я хотел убить его. Потащил меня к начальнику. Но и этого ему показалось мало. Он преследовал, ругал меня, плевал мне в лицо, сажал в карцер, следил за каждым моим шагом, пятнадцать лет делал все, чтобы превратить мою жизнь в пытку. А вы тут толкуете о прощении.