Избранные романы. Компиляция. Книги 1-16 (СИ) - Кронин Арчибальд Джозеф - Страница 1293

– Отлично выглядишь, Кэрролл, – одобрительно заметила она, когда я пододвинул для нее стул. – И правда отлично. Совсем другой человек по сравнению с тем захудалым мальцом, разбившим окно… Сколько лет прошло?

– Четыре года, мисс Гревилль.

Я не помню, о чем зашел у нас разговор после такого многообещающего начала. Не сомневаюсь, что он был интересным, так как эта замечательная женщина обладала необычайным даром затрагивать самые неожиданные темы и даже научила меня отвечать самым благовоспитанным образом и, разумеется, с толком. В тот день, однако, я поначалу был слишком занят прекрасно зажаренной говядиной, чтобы слышать все, что говорила мисс Гревилль. Однако разговор в конце ланча моя память сохранила полностью, вплоть до каждого слова. По своей давней привычке мисс Гревилль подошла с чашкой кофе к окну и, задержавшись там дольше обычного, вернулась к столу с очевидным намерением продолжить разговор.

– Ты исключительно благоразумен, Кэрролл… – начала она, глядя на меня пристально, но дружелюбно.

– Разве, мисс Гревилль?

– …и, благодаря мне, хорошо воспитан. Как часто в минуты нашей откровенности ты видел, как я подходила к окну, но ни разу не спросил меня почему.

– Это было бы невежливо с моей стороны, – подыгрывая ей, пробормотал я, как обученный сморчок. Ради жареной говядины, на вторую порцию которой уже косил глазом, я был готов трижды быть сморчком.

– Но ведь тебе было любопытно? – нажала она, не желая уходить от этой темы. – Признай, что ты на это реагировал.

Не зная, какой ответ будет в моих интересах – да или нет, я в конце концов склонил голову и, руководствуясь здравым смыслом, сказал:

– Мне было любопытно, мисс Гревилль.

– Но ты не догадался?

– Я подумал, что вы ждали друга, который каждый день проходил здесь.

– Молодец, Кэрролл!

Казалось, ей так понравилось мое умозаключение, что вечная потребность покрасоваться побудила меня продолжать:

– И кто бы это ни был, он, естественно, видит вас в окне.

Она улыбнулась:

– Но все это не имело бы смысла, если бы не обмен взглядами. Человеческие глаза, Кэрролл, как средство общения более выразительны, чем язык. К тому же более проницательны и правдивы. Язык может лгать, глаза – никогда. Еще говядины?

– Пожалуйста, мисс Гревилль.

Пока я был занят еще одним сочным куском мяса, она продолжала рассеянно играть со своим длинным, из бусин слоновой кости ожерельем, а на ее губах время от времени появлялась странная сдержанная улыбка.

– Ты, конечно, знаешь мистера Лесли, нашего викария в церкви Святого Иуды.

– Конечно, мисс Гревилль. Я часто вижу его на улице. Помните, он еще остановился и говорил с нами в тот первый день, когда вы вернулись с Глен-Фруина? В тот день, когда мы нашли morio.

– Конечно. Тебе он понравился?

– Он мне показался ужасно приятным молодым человеком.

– Нет, Кэрролл, «приятный» – не то слово. Оно такое жалкое. Очаровательный, если угодно, умный, отзывчивый, красивый. И не такой уж молодой. Он придет на чай в следующую субботу. Я хочу, чтобы твоя мама познакомилась с ним.

Наступила многозначительная тишина. Когда я закончил скатывать салфетку, надеясь продеть ее в серебряное кольцо для возможного использования в будущем, моя наставница благосклонно посмотрела на меня:

– Сколько тебе лет, Кэрролл?

– Тринадцать, мисс Гревилль.

– Как я уже говорила, ты стал другим. Фигурально выражаясь, я считаю тебя своим собственным творением. И я хочу, чтобы ты это понял. Независимо от того, какие перемены могут произойти в ближайшем будущем, я хочу что-то сделать для тебя.

Внезапно я почувствовал, как у меня заколотилось сердце. Правильно ли я истолковал ее слова или просто дал увлечь себя своими ожиданиями? Конечно, вопрос о том, сколько мне лет, был задан неспроста. Она часто говорила, что четырнадцать лет – это подходящий возраст для… Я не осмелился спросить, но моя мечта заставила меня выдавить:

– Может, отправить меня в приличную школу, мисс Гревилль?

Она сделала энергичный жест молчаливого согласия.

– Ну а что еще, Кэрролл? Очень хорошая школа… – Затем, заметив идиотский блеск в моих глазах, быстро добавила: – Нет, не здесь, Кэрролл. Боюсь, в здешнем заведении тебе будет не очень-то комфортно. Ты должен пойти в школу соответственно своей конфессии.

– Может быть… Роклифф… Мисс Гревилль?

– Зачем нам посылать тебя в Ирландию? Если ты настаиваешь на иезуитах, тебе больше подойдет Йоркшир в Амплхерсте, это по-своему очень даже неплохое учреждение.

Амплхерст! Там, без сомнения, была лучшая католическая государственная школа. Ошеломленный, я смотрел на нее сияющими глазами.

В тот день я так и не смог прийти в себя, не смог вернуться размечтавшейся душой в темницу зловонного класса на Клей-стрит. Я просто прогулял уроки – надел старые шорты и майку для долгой пробежки под дождем. Я любил бегать и считал, не без некоторых оснований, что умею бегать быстро. Эти долгие кроссы по пересеченной местности, на которые меня подвигла мисс Гревилль, как и утренние обливания холодной водой, которые, преодолевая дрожь, я терпел, означали не только лишь мою преданность наставнице, но и ее авторитет – она навязала мне режим, вполне чуждый моей природе, но соблюдая который я теперь получал удовольствие. Пробегая мокрыми окольными дорожками, прыгая через лужи, как будто каждая из них была Бичерс-Бруком[678], я тщетно надеялся наткнуться на Скотт-Гамильтона, дабы в миг встречи дать ему понять, какие блестящие перемены грядут в моей судьбе.

Когда я вернулся, мама была раздражена. Она пораньше вернулась на поезде и готовила на плите ужин.

– Ой, мама, опять бобы! – запротестовал я.

Она холодно посмотрела на меня:

– Где ты пропадал? И промок насквозь.

– Не сердись, – сказал я ей великодушно. – Я сейчас переоденусь. И потом, дорогая мама, у меня для тебя интересные новости.

Несколько минут спустя, когда мы сидели в нише за нашим узким столом, я с жаром пересказал свой разговор с мисс Гревилль. Мама, глядя перед собой и время от времени делая глоток чая из чашки, молча выслушала меня. Но когда я наконец, как своего рода постскриптум, передал ей приглашение мисс Гревилль на субботу, она тревожно воскликнула:

– И там будет мистер Лесли?

– Конечно. Почему ты так удивлена? Разве ты не знаешь, что мисс Гревилль и он – большие друзья? И каждый день в час ланча они улыбаются друг другу в окно.

Мама хотела что-то сказать, но сдержалась и промолчала. Однако выражение ее лица оставалось довольно странным. И это, и то, как она восприняла мое известие, обидело меня. Я не предложил вымыть посуду и вместо этого отправился в свою комнату.

Что могло быть не так между мисс Гревилль и мистером Лесли? Было до боли очевидно, что мама расстроена идеей этого приглашения и не хочет его принимать. Естественно, для меня не были секретом странности мисс Гревилль. Они, особенно на ранних этапах наших отношений, очаровали меня. Ее необычная личность и пугала, и будоражила, так что я стал считать ее блестящим эксцентриком и по этой причине был готов принять ее неординарное поведение. Но в приглашении приходского священника на чай не было ничего необычного. Тогда в чем проблема? Я бы совсем не удивился, если бы она вместо уважаемого господина Лесли пригласила кого-нибудь вроде Буффало Билла[679] или Гарри Лаудера[680], а тут и так было понятно, хотя я притворялся несведущим, что священник ей дорог.

Тем не менее, когда с утра в субботу у меня по спине побежали мурашки смутного беспокойства, мне захотелось быть подальше от дома. День был прекрасный – как раз чтобы совершить еще одну пробежку, сказал я себе, тем более что предстояли организованные какой-то газетой соревнования по бегу к Стеар-Хэд среди спортсменов-любителей. Эти участники кросса, представленные молодыми клерками, подмастерьями, помощниками продавцов и прочим мелким людом, теперь больше подходили мне на роль друзей, а прошлой осенью я должным образом зарекомендовал себя среди них, выиграв юношеский кросс с препятствиями в возрастной категории до четырнадцати лет. Запасшись маминым омлетом на тосте, я, в шортах и майке, выскользнул из дому. Я опоздал. Забег начался на опушке Дарви-Вудс, и вот я уже бежал среди сосен, следуя по проложенной для кросса тропинке. Вскоре меня возбудила мысль, что ведь мне по силам, несмотря на поздний старт, поравняться с убежавшими. Меня распирало от гордости, когда я догнал некоторых отставших клубных бегунов и, с поднятым подбородком и прижатыми локтями, не обращая внимания на колотье в боку, оставил их телепаться позади. Тем не менее мои скоростные качества сослужили мне на сей раз плохую службу. Когда, заляпанный грязью, я все той же рысью влетел перед сумерками на террасу Принца Альберта, то увидел, что не рассчитал время. Дверь под номером семь была открыта, и из нее как раз выходили мисс Гревилль и моя мама с мистером Лесли. Со своим ровным пробором, посередке разделяющим волосы, и сдержанными манерами он был красивым мужчиной и выглядел скорее как актер. Но мне показалось, что он раскраснелся и явно чувствовал себя не в своей тарелке, когда торопливо пожал руки и чуть не споткнулся, спускаясь с крыльца. Вопреки обычаю, на сей раз он не узнал меня. Возможно, просто не заметил. Трудно себе представить еще кого-то, кто так торопился бы уйти, как этот викарий церкви Святого Иуды.