Южная Мангазея - Янев Киор - Страница 49

"ЧАЙХАНА СЕДЬМОЕ НЕБО"

Над сторожкой Васька, стоявшей охотнорядском центре, был нагромождён солидный этаж с необъятным шатровым куполом и надписью "Чайхана Седьмое небо". Сама скрытая в недрах сторожка служила рабочей кухней для шефповарихи Сольмеке, позвавшей к себе Клару Айгуль. Рядом был кабинет Васька- директора, где уже были Тюрин с Робсоном и куда зашли Дмитрий Патрикевич со Скалдиным. Ян поднялся наверх, в главную залу. В предприятии общепита сидело множество номенклатурных чингизидов с ханшами, вертухаев и гостей города, взволнованных новым селем. Чайхана обслуживала неостуженные внутренности. Галактики алкогольных и млечных путей преодолевших личностные ограничения клиентов. У кого глазные бойницы в потустороннесть забронированы веками как расхожими монетами. Ресторан высшего уровня! Здесь сиживали начальники Юмеи в чесуче и гости города во фраках! А вы сиживали? Тяжело пялились в синевший внизу город рыбьи окна. Головокружительный купол над зубастой харчевней представлял собою поварское небо, куда, как в искушённый мозг едока, туши и тушки разделённых земных стихий сообща испускали райский дух. Едоки — принимающие ангелы для этого духа. Зверели. За столами важно рыгали, душа нараспашку, оценивали друг друга и единодушно переваривали сами себя в усиленное, улучшенное «я». Получался сверх-я. Новый чингизид! Самозван! Плёвый царь, хан лжерюрикович! Обжора, покрытый чешуёй денег! Многоглазо мигал кольчугой монет. Сквозь радужные монеты смотрели енисейские тени. Вот так! Просто-я Ян — призывник без дна и покрышки, попал на седьмое неба! Васьковое! Поварское! Домовище кулинарного духа.

Предыдущие шесть енисейских небес, со своими обитателями, бились в загорелых веках едоков, удельных лжерюриковичей, в надменных веках, как в медных решках, орлиным клёкотом требуя от завороженного персонала-Харона туш торжеств и тушек торжищ! Елисеевских, из дома купчихи Волконской в Южной Мангазее. Их оставил рюриков дух обыденной жизни в ханских усадьбах, хлевах и кустарниках. Он решил не забивать больше небесную голову разными материями. Вскинуть её! Обычным, восьмым небом. И теперь глядел слёзными кабацкими окнами, как те, кого он оставил, безвольными тушами и тушками шкворчат на угольях сибирских руд! Прилены париться и злачно поругиваться в объятиях духа рангом пониже. Кулинарного! Кока! Адмирала лакейской Леты. С армадой утлых подносов царю-клиенту из лжерюриковичей. Прожорливому как дракон, втянувший в брюхо свои головы, вчистую подъедая там съеденное вчерне: наброски из пленэра. Несметных рябчиков, щук и поросят. Натюрморты в воздухе, взахлёб оживали они в желудочном соке. Лакомились енисейскими жизнями, скрытыми в них, как в матрёшке. Под сенью драконьих черепных сводов, где даже ископаемый прах испускал дух. В едоков будто был вставлен рог изобилия с обратной рецептурой. К удивлению руководимых Сольмеке уборщиц клиентура оставляла за собой нелюдской навоз — кучки бестелесного пепла. И янова жадная голова была одной из здешних драконьих голов, вышних сфер, придавивших поднебесные шеи в ком переливчатых кишок за херувимским декольте — приземлённой грудиной из бывших крыльев, спеленавшихся тугими бюстгальтерами или прокуренными манишками. И даже непрошеные Седьмым небом воробьиные грудинки скрывали униженные драконьи шеи попутной копчёному херувиму иерархии, свернувшейся в небесные кульки его голов помельче попутанных. Сперва по-страусиному упрятанных прожигателем жизни под бременем мира. В пух и прах. Где вскисли, подгнили, поднялись на дрожжах. Сюда. На Седьмое небо. В новоиспечённый кабак над бременем мира. Здесь жадно вытягивались, как пробки, воробьиными, человечьими и сахарными головами — сферами духа над зыбучими глотками, куда сползало всё бренное меню — от подземных трюфелей и, второе-третье, через ананасные тернии к многозвёздным нектарам и амброзиям на щеках городских Гулечек. Ансамбля песни и пляски под руководством Клары Айгуль, аппетитных юмейских вертушек, со всхлипами слизанных как драконьим языком с нечеловечьей провинции. В юбках вьюжек кредитных отпечатков минерального, растительного и животного царств, от чьей канувшей археологии у поверхностных вертушек осело лишь немного руды в карманах да извести в дюжих позвоночниках. Опорах мысли и пляски! Гулечки ухали как трубы, куда ухнули бренные царства. Ух-ух! Да что Гулечки! Ян и сам ухарь! Квасной, пивной, пьяный да гнилой оползень в свою же зыбкую глотку. Являет внутреннюю трезвость над её суетливым коктейлем, для которого сердца Гулечек — кубики льда! От него остаётся голый череп джинна. Бесстрастная сфера духа. Увы! Кабацкий тигель кривит на ней, хрустальной и безликой, трезвые облики, съёживает их мелкой мутной чешуёй.

Вот она, балда рептилии! А Ян парень ничего! Зубки-губоньки! Кхе! Кубики льда! Раз плюнуть археоптериксу такому. Гулечки не визжат, не бегут врассыпную. Напротив, рдеют как поцелуи — мнимые прорехи в мускулистом хороводе вокруг янового сердцебиения. Это девичьи силки. Саламандрьи прожилки родильною писка:

— Не горячи, ухарь, мнимые человечьи величины! Мало тебе одной драконьей головы? Когда ею выкипела сфера духа человека, тот — отварной зверь? В бабских силках! Вторая нужна? Звериным духом прорвётся — мясом в них, в силках, развалишься. На радость поварам-палачам! Следующую мясо испустит — из получившегося перегноя ещё одну, как утренний туман, будем выдавливать! — Клара Айгулечка демонстративно похороводила у столика и впопыхах плюхнула на него аптекарские часы: — Вот! Песок! Чем ты просыпешься! Если женские силки не удержат и весь драконьими башками изболванишься! Что от тебя останется! — Потрясла сумочкой. Сып-сып! — Лишь горстку твою подберу. Весь твой конспект!

— Клара Айгулечка! Кварц! — извергнул Ян хохот — Песочек! И в нём тоже драконья голова, последняя, болванка моей минеральной основы? Кристальная сфера?

Девица поводила губами:

— Протри очки! Она из тебя как лупа выступает. Елисейскую снедь в утробе воскуряет. Мутен фокус — протухнешь.

Ладно. Протрём. Скрипучий фимиам задребезжал стёклами и ресторанным гвалтом. Замерцали звёзды юмейского кремля. Янов же кабацкий купол, как охотнорядский зазывала на кровной, у отечественного сердца, площади, был вспотрошён в золочёном, медногрудом фокусе дивы-дива царского, византийского, золотоордынского! На краю имперской тверди трепетной крепостной тайным приказам, провиантам, кремлёвскому казначейству и прочим жизневажным органам. Фигаро здесь — фигаро там! Двуглавый флюгер! Двурожий янус! Пришпиленная, в кремлёвском гербарии, сирена с орлиными трахеями и интимным скрипом на Арсенальной башне! Поизносилась! Резонирует, сердечная, с височным скрипом постельничих нукеров и бояр и с родильным писком мелкопоставленных юмейцев. Они затискались как мурашки у Яна на коже. С геральдическим хрустом военных панцирей, рабочих рёбер и персиянок в струге. Пусть со стонами и однобоко ощущая общественную реальность. Щекотные! Но пусть верещит население. Расправлю крылья. Тяжело. Не кожа, а царьградская, золотоордынская мантия. Хм! В этой охотнорядской квашне я как в шкуре динозавра. Ни зги не видно. Где застолье? Надо было пьяному прислоняться к кабацким окнам. К изнанке веселья. К изнанке «Южной Мангазеи»! Не отвернуться. Как чужие глаза прилипли. Муть! Ни души! А внутрь себя не посмотришь, как ни озирайся. Вот что значит глазеть в мангазейное потустороннее, лишившись ангельского светоча своих очей. Ян стал тёмным ангелом сей неразборчивой страны. С букетом голов на плечах. Князем, ханом городской изнанки! Квашни мёртвых душ! С лицевой стороны они, в зависимости от закваски, минералами облицовывались, гумусом, сырыми динозаврами или искусно выделанными гулечками. А с оборота его головами пузырятся, в невидали Яна ориентируют! Недаром в наружном тренировочном мире он любого крокодила одной головой, любую гулечку внутренним экипажем драконьих голов ворочал.

А здесь, в малютиных недрах, его самого воротит! Кошки по тайным привязанностям скребут. Будто тараканьими кишками и мозжечками под все юмейские обои вляпался. В песчинки, маленькие кристальные карцеры теремов, бальных залов и хрущоб для мафусаилова, 150-летнего резерва яновых неземных страстей и особенностей. Драконьих сорвиголов в минерализованной пантомиме: