Как найти любовь в книжном магазине - Генри Вероника - Страница 3

Было два сорок девять, когда медсестра тронула ее за плечо. Это прикосновение было красноречивее любых слов. Эмилия не могла бы сказать, спала она или бодрствовала. Да и проснувшись, она чувствовала себя как-то странно, ей казалось, что все происходит будто в замедленной съемке.

Когда все формальности были завершены и вызвали гробовщиков, Эмилия вышла на улицу, холодную и мрачную. Ей подумалось, что все краски тоже покинули этот мир, но потом она увидела, как красный свет на светофоре у больницы сменился желтым, затем зеленым. Звуки тоже казались приглушенными, будто в ушах после бассейна осталась вода.

Станет ли мир другим без Джулиуса? Пока что она не могла ответить на этот вопрос. Она вдыхала воздух, которым он больше не дышал, и вспоминала о его широких плечах, на которых сидела, когда была совсем крохой, барабаня пятками ему по груди, чтобы он бежал как ветер, зарываясь пальцами в его густые, спадавшие до воротника волосы, с тридцати лет уже тронутые сединой. У нее в руке были серебряные часы с ремешком из крокодиловой кожи, с которыми он не расставался, но в последние дни она сняла их с его руки, не желая, чтобы они травмировали его тонкую кожу, и оставила их на прикроватной тумбочке на случай, если ему понадобится узнать, который час, потому что они показывали более точное время, чем больничные часы, – время, сулившее гораздо больше надежд. Но волшебное время на его часах не смогло изменить неизбежное.

Эмилия села в машину. На пассажирском сиденье лежала пачка мятных леденцов, купленных специально для отца. Она взяла один и положила в рот. Это было первое, что она съела со вчерашнего завтрака. Эмилия рассасывала леденец до тех пор, пока тот не начал драть небо, и на мгновение отвлеклась на неприятные ощущения.

До поворота на главную улицу Писбрука она прикончила половину пачки, и у нее на зубах скрипел сахарный песок. Городок был окутан жемчужно-серым рассветом. Золотистые каменные дома выглядели мрачными без солнечного света. В утренних сумерках Писбрук был похож на унылую даму, оставшуюся на балу без кавалера; но через пару часов выйдет солнце – и город превратится в ослепительную дебютантку, покоряющую всех, кто ее увидит. Это был истинно английский городок, с дубовыми дверьми, забранными решеткой окнами, мощеными тротуарами, красными почтовыми ящиками и вековыми липовыми аллеями. Никаких уродливых современных коробок, ничего неприятного для глаз, одно сплошное очарование.

Рядом с каменным мостом через ручей, давший название городку[2], и находился «Найтингейл букс», трехэтажное здание с двойным фасадом, двумя эркерами и темно-синей дверью. Эмилия стояла на улице спящего города, где гулял только легкий утренний ветерок, и смотрела на дом, в котором прожила всю жизнь и иного дома не знала. Где бы она ни находилась, чем бы ни занималась, ее комната над магазином была такой же, как всегда, с кучей ее вещей, накопившихся за тридцать два года.

Она прошла в дом через боковой вход и на мгновение замерла, стоя на кафельном полу перед дверью, ведущей в жилое помещение на втором этаже. Она вспомнила, как отец держал ее за руку, когда она была совсем маленькой, и помогал ей взбираться по лестнице. Это занимало немало времени, но она была полна решимости, а отец – терпения. Когда она училась в школе, то бежала по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, с рюкзаком за спиной и яблоком в руке, и вечно опаздывала. Спустя годы она босиком на цыпочках поднималась по лестнице, когда возвращалась с какой-нибудь вечеринки. Джулиус не был особенно строгим и никогда не кричал на нее, просто все так делают в шестнадцать лет, когда слишком налегают на пиво и возвращаются домой далеко за полночь.

Слева была дверь, ведущая в магазин. Эмилия толкнула ее и шагнула внутрь. Ранний утренний свет потихоньку проникал сквозь окно. Эмилия слегка вздрогнула, ощутив движение воздуха. Ее охватило чувство ожидания, то самое чувство, будто она перенеслась в прошлое или куда-то в параллельную реальность, которое возникало у нее всякий раз, когда она входила в «Найтингейл букс». Она могла попасть в любое место и время. Но не в этот раз. Она бы все отдала, чтобы вернуться назад, в то время, когда все было хорошо.

Ей казалось, что книги спрашивают ее о новостях. «Он ушел», – хотела она ответить, но ничего не сказала, потому что не доверяла своему голосу. И потому что это было глупо. Книги рассказывают вам все, что нужно, но вы же не вступаете с ними в диалог.

Остановившись посреди магазина, она почувствовала, что ей становится лучше и сердце ее успокаивается. Будто Джулиус все еще был здесь, в окружении книжных обложек и корешков. Он говорил, что знает любую книгу в лицо. Может быть, он и не прочел каждую из них от корки до корки, но он знал, почему они здесь оказались, каков был замысел автора и кто, соответственно, может захотеть их прочитать, от простенькой детской книжки до увесистого и мудреного фолианта.

Пол был покрыт великолепным красным ковром, уже поблеклым и потертым. Вдоль стен тянулись ряды деревянных полок, доходящих до потолка – чтобы дотянуться до редких книг на самых верхних полках, необходимо было пользоваться лестницей. Художественная литература располагалась в передней части магазина, справочная – в задней, а в центре стояли столы-витрины с книгами по кулинарии, искусству и путешествиям. Наверху, на антресолях, за стеклом хранилась коллекция первых изданий и подержанных раритетов. Джулиус управлял всем этим оркестром со своего места за деревянным прилавком. У него за спиной лежали заказанные книги, завернутые в крафтовую бумагу и перевязанные бечевкой. Здесь была даже старинная касса, поблескивающая хромом; Джулиус нашел ее в лавке старьевщика, он ею не пользовался и держал в ней леденцы, чтобы угощать ими ребятишек, которые были особенно прилежны и хорошо себя вели.

На прилавке всегда стояла наполовину наполненная чашка кофе, который он никогда не допивал, потому что, увлекшись разговором, забывал о нем и кофе остывал. К Джулиусу постоянно кто-нибудь захаживал поболтать. Столько советов, знаний, мудрости и, прежде всего, доброты не было ни у кого другого.

Постепенно книжный магазин стал Меккой для всех слоев общества Писбрука и окрестностей. Жители гордились своей книжной лавкой. Она стала местом, куда шли за уютом. И люди стали уважать ее владельца. Даже обожать. Более тридцати лет он питал их умы и сердца, а в последние годы у него появились помощники: приветливая и работящая Мэл, которая занималась приемкой и раскладкой книг, и долговязый Дэйв Гот, который знал о книгах почти столько же, сколько сам Джулиус, но говорил редко, – хотя, если кому-нибудь удавалось его разговорить, остановить его было уже невозможно.

Эмилия подумала, что отец все еще здесь, среди тысяч страниц. Среди миллионов слов, миллиардов слов. Всех тех слов, что спасали, развлекали и учили многих и многих читателей. Джулиус менял умы. Он менял жизни. Она поклялась себе, что продолжит его дело, чтобы он мог жить дальше.

Джулиус Найтингейл будет жить вечно.

Эмилия покинула магазин и поднялась по лестнице в квартиру. Она слишком устала, даже чайник не хотелось ставить. Ей нужно было прилечь и собраться с мыслями. Она пока ничего не чувствовала: ни шока, ни горя, лишь камень на душе. Случилось самое страшное, самое ужасное из всего возможного, но жизнь все-таки продолжается. Небо постепенно светлело. Эмилия услышала пение птиц и нахмурилась. Их щебетание предвещало новый день… но вдруг солнце никогда не взойдет, вдруг дни так и будут навечно серыми?

Казалось, что все комнаты лишились обычного тепла. На кухне, где стоял старый стол, сколоченный из сосновых досок, и лежали такие же древние тарелки, было прохладно и сумрачно. Гостиная с полузадернутыми шторами производила грустное впечатление. Эмилия не стала смотреть на диван, опасаясь, что он все еще хранит отпечаток Джулиуса. Сколько часов они провели на этом диване: сидели, подобрав под себя ноги, с чашечкой чая, какао или бокалом вина, за какой-нибудь книгой, слушая пластинки Брамса, Билли Холидей или Джони Митчелл… Джулиус не увлекался современными технологиями, он любил старые проигрыватели и очень дорожил своими колонками «Grundig Audiorama». Однако в последнее время они молчали.