Среди овец и козлищ - Кэннон Джоанна - Страница 42

Мы уселись.

– Думаем, она где-то в Шотландии, – сказала Тилли. – Или ее убили.

– Тогда, наверное, это, скорее, дело полиции, если ее убили?

Я задумалась.

– Но полицейские часто ошибаются.

– Это уж точно. – Мистер Бишоп опустил глаза и стал водить пальцами по краске на скамье, хотя, честно сказать, осталось ее немного, почти вся облезла.

Тилли сняла свитер, сложила его на коленях.

– А нам нравилась миссис Кризи, правда, Грейси?

– Очень даже нравилась, – подтвердила я. – А вы знали ее, мистер Бишоп?

– О, да, конечно, она часто заходила ко мне. – Уолтер улыбнулся, потом снова стал ковырять краску на скамье. – Я очень хорошо ее знал.

– А как думаете, почему она ушла? – спросила Тилли.

Уолтер Бишоп долго не отвечал. Так долго, что мне начало казаться, что он не расслышал вопроса.

– Я вот что думаю. Она сама все нам расскажет, когда вернется, – произнес он наконец.

– Так вы считаете, она вернется? – спросила я.

– Ну, – протянул он, – если вернется, ей будет что рассказать. Это уж точно.

Тут он поднял голову и поправил очки, съехавшие к кончику носа.

Дерево приятно грело ноги.

– Ужасно удобное это ваше сиденье, – сказала я.

– Называется скамья-ларь.

Я откинулась назад, коснулась лопатками высокой спинки.

– Хорошее название для сиденья.

Он улыбнулся.

– Так и есть.

Какое-то время мы сидели молча. И я поняла – Уолтер Бишоп из тех людей, с которыми приятно просто посидеть и помолчать. На самом деле таких совсем немного, уже убедилась на собственном опыте. Большинство взрослых просто обожают заполнять паузы болтовней. Пустяковой, ничего не значащей болтовней, и весь этот поток слов предназначен лишь для одной цели – заполнить тишину. Но Уолтера Бишопа молчание ничуть не тяготило. И, пока мы сидели рядом в этот жаркий июльский день, я слышала лишь тревожные крики лесного голубя, засевшего где-то высоко на дереве и призывающего свою подругу. Я старалась разглядеть его, осматривала ветку за веткой, но так и не увидела.

Уолтер проследил за направлением моего взгляда.

– Он вон там. – Уолтер указал на самую верхушку дерева, и я заметила среди зелени проблеск сероватых перьев.

– А может, этот голубь и есть Бог, как думаете? – спросила я.

Уолтер поднял глаза.

– Определенно.

– И живет в кедровых деревьях?

Уолтер снова улыбнулся.

– Просто уверен в этом. И согласен с вашим викарием. Бог – повсюду. Или, по крайней мере, кто-то близкий к нему.

Я нахмурилась.

– Никогда не видела вас в церкви.

– Не слишком люблю смешиваться с толпой. – Он снова опустил глаза и уставился на свои ботинки.

– Мы тоже, – поспешила вставить Тилли.

– А вас не беспокоит, что вы держитесь как-то особняком? Не смешиваетесь с остальными? – спросила я.

– Думаю, человек может привыкнуть почти ко всему. Ко всем на свете вещам, если переносить их достаточно долго.

Уолтер Бишоп говорил медленно, словно перекатывая камушки во рту. И еще его голос звучал как-то необыкновенно мягко, отчего речь казалась наполненной особым смыслом.

Он поднял на меня глаза.

– Вообще-то я не слишком хорошо разбираюсь в людях, – признался он. – Порой они приводят меня в полное замешательство.

– Особенно люди с нашей улицы, – вставила Тилли.

– Но с нами-то вы чувствуете себя нормально, верно? – спросила я. – Нас вы понимаете?

– Я всегда прекрасно ладил с детьми, – ответил он и снова принялся ковырять краску на скамье.

Теперь я поняла, почему почти вся она облезла.

Мы снова погрузились в молчание. Где-то далеко, за деревьями, слышались голоса. То ли Шейлы Дейкин, то ли миссис Форбс. Я не могла точно определить, поскольку дневная жара поглощала все звуки, – ощущение было такое, точно они плавились и таяли.

– Дело в том, – заговорила я после долгой паузы, – что, похоже, никого из этих людей не волнует наличие или отсутствие Бога.

Уолтер перестал отколупывать краску, принялся извлекать засохшие ее частички из-под ногтей.

– Так будет всегда, – сказал он. – До тех пор, пока им что-то не понадобится.

– А вы как считаете, Бог прислушивается к человеку, даже если тот не слишком часто обращался к нему раньше? – спросила Тилли.

– Лично я бы не стала. – Я вдавила икры в нижнюю часть скамьи-ларя. – Это плохая привычка.

– Ну, а вы сами чего бы хотели от Бога? – спросил Уолтер. Снял очки и стал протирать стекла не слишком чистым носовым платком.

Я довольно долго размышляла над этим вопросом. Думала и слушала призывы голубя, засевшего на верхушке дерева. Легкие мои наполнились запахами лета, всей кожей я ощущала тепло, исходящее от дерева.

– Я бы попросила Его сделать так, чтоб все люди с нашей улицы были в безопасности, – вымолвила я наконец. – Как пастуха. Пастыря.

– Но только чтобы овцы, – заметила Тилли. – Бог не любит козлищ. Отсылает их в глушь, ну или там в пустыню, и не желает снова говорить и общаться с ними.

Уолтер поднял на нее глаза.

– Козлищ? – спросил он.

– Да, – ответила я. – В этом мире полным-полно овец и козлищ. Правда, не так-то просто определить, кто есть кто.

– Понимаю. – Уолтер снова надел очки. Одна из дужек была обмотана липкой лентой, но все равно очки были сильно перекошены. – Так вы считаете, что все люди с нашей улицы козлища, так, что ли? Или все-таки овцы?

Я хотела было ответить, но сдержалась, решила сперва подумать, а потом сказала:

– Знаете, я еще не решила.

Уолтер поднялся со скамьи.

– Почему бы нам не пройти в дом и не выпить по стаканчику лимонада? Можно и там поговорить. К чему сидеть на жаре?

Тилли вопросительно взглянула на меня, я – на Уолтера Бишопа.

Я не понимала, в чем крылась причина наших сомнений. Может, дело в отсутствующей на его рубашке пуговице или щетине на лице. Или в том, как пряди его желтоватых волос падали на воротник. Или не в том, не в другом и не в третьем. Возможно, дело было в том, что в ушах моих до сих пор звучали слова миссис Мортон.

– Можно выпить лимонаду и здесь, правда, мистер Бишоп? – предложила я.

Он двинулся к задней двери.

– О, нет. Так не пойдет. Вы только взгляните на свои руки. Их надо бы помыть.

Я посмотрела. Ладони были покрыты грязно-коричневой кирпичной пылью – от того, что я цеплялась за стенку. Даже после того, как я вытерла их о юбку, грязь все равно осталась – въелась в линии на ладонях и пальцах.

Он отворил дверь на кухню.

– А ваши родители знают, что вы здесь?

Я ответила не сразу. Встала и посмотрела на Тилли, та ответила неуверенным взглядом.

– Нет, – призналась я. – Никто не знает, что мы здесь.

И даже когда мы с Тилли двинулись к двери, я никак не могла понять, стоило говорить ему об этом или нет.

Дом номер двенадцать, Авеню

15 июля 1976 года

– Да ни с какой. – Брайан посматривал то на вчерашнюю газету, то на левую рукоятку тренажера.

– Как это ты мог договориться о встрече с Маргарет Кризи без всякой на то причины? – спросила Шейла Дейкин.

И она поманила его к своему шезлонгу.

Он занимался какими-то делами, искал в гараже одну старую долгоиграющую пластинку, когда Шейла заметила его и окликнула через всю улицу, пронзительно и громко, как какая-нибудь хищная птица. И вот теперь он стоял на лужайке перед домом номер двенадцать, держа в руке пластинку с Хэнком Марвином[40] и «Тенями»[41], и старался не смотреть ей в глаза.

– Ну? – сказала она.

Брайан прижал винил к груди.

– Это личное… – пробормотал он.

– Знаешь, нечего задирать передо мной нос, Брайан Рупер.

Он покосился на другой тренажер. Он не мог ей сказать. Вообще никому не мог сказать. Если бы он попытался объяснить, что произошло с Маргарет Кризи, никто бы ничего не понял. Это привело бы лишь к тысяче новых вопросов, и ему пришлось бы изворачиваться, пытаясь ответить на них. Во всем обвинили бы его. Люди всегда так поступают.