Путь к себе: 6 уютных книг от Ольги Савельевой - Савельева Ольга Васильевна - Страница 43

– Ну-у-у… – Я задумалась, не зная ответа.

– Почему свободу говорить о своих чувствах ты получаешь только после прохождения определенной точки боли? Что это за индульгенция такая на право говорить то, что думаешь, – накопленная боль?

– Пока могу терпеть, я терплю. Знаешь, такой есть мем смешной. Мол, давайте несите новые матерные слова, этих уже не хватает, чтобы передать, что я чувствую. Ха-ха-ха. Вот у меня очень четкая эта точка кипения – когда слов уже не хватает.

– Зачем? Терпеть – это что для тебя?

– Наверное, это принимать то, что не нравится, и молчать, убеждая себя, что так будет лучше.

– Кому лучше?

– Ну… Я никого не обижу, ни с кем не испорчу отношений… Всем лучше.

– А как насчет отношений с самой собой? Ты, как в фильме про похищения, затыкаешь жертве рукой рот и волочешь в подвал. А она мычит, сопротивляется, но без толку. В этой миниатюре ты играешь обе роли. Принудительно молчишь и похищаешь сама у себя свободу. Зачем?

– Не знаю. Будто до права говорить нужно еще пройти испытания…

– То есть быть собой ты себе разрешаешь, только когда у тебя отягчающие обстоятельства?

– Да. В точку. Типа, «я натерпелась – и вот сейчас точно имею право топнуть ножкой».

– Оль, но ты имеешь на это право не из-за чего-то, а просто потому, что ты – это ты. Это право с тобой изначально. На точке входа в терпение.

– Наверное. Но я себя в этой фразе пока не вижу. Я всегда, всю жизнь, боюсь обидеть, испортить, сделать больно. Молчу, коплю боль. Жду, пока душа будет смята и продырявлена максимально. И только потом…

– То есть молчишь и копишь боль – это ты так зарабатываешь свое право на свободу быть собой и на революционное решение выстроить границы? То самое право, которое есть у каждого априори, как бы бесплатно, а ты его зарабатываешь, зарабатываешь, зарабатываешь…

– Да.

– Что ты чувствуешь сейчас, Оль?

– Странное чувство, похожее на… досаду. Как будто я купила шоколадку, а всем остальным ее выдали бесплатно.

– Тебе тоже выдали, Оль.

– Да. Но я не знала, что ее можно. Я ее вон как выцарапываю…

– Шоколадка – это что, Оль? Хочу убедиться, что мы про одно…

– Это свобода быть собой. Каждый день, в любой ситуации. И право чувствовать то, что я чувствую…

– Где здесь ты, Оль?

– Нигде. Вся эта сессия будто не про меня. Будто прокачиваю другого человека.

– Но я говорю с тобой, Оль. Это ты.

– Да? Не уверена.

– Фокус внимания на тебя. На Олю, которая имеет право говорить о себе, о своих чувствах, не тогда, когда перитонит, а когда заболело… Не прятать свои чувства от себя же, не загонять их в стойло выдержки, а выпустить пастись на свободе… Нашла себя?

– Представляю сейчас себя пастухом, а рядом барашки. Бе-е-е-е.

– С чем уходишь, Оль? – улыбается психолог.

– Ухожу? Кажется, я ухожу с лицом, перепачканным шоколадом.

Открытый лифт

Однажды я написала текст про девушку с муковисцидозом. Это такое заболевание органов дыхания.

Вылечить его нельзя – можно дождаться, когда оно начнет прогрессировать, и пересадить пациенту новые легкие.

Звучит как-то… слишком легко и беспечно.

На самом деле трансплантация легких – это сложнейшая операция, которая для людей с муковисцидозом является единственным возможным, хоть и радикальным, методом лечения.

Та девушка как раз ждала операцию. Она была очень красивая, и даже канюля, которая из носа вела через катетер к кислородному концентратору, ее не портила.

Кислородный концентратор – это такой громоздкий прибор, высотой по колено, на колесиках. Девушка привязана к нему в прямом смысле – отходит лишь на длину катетера. Он дает ей кислород, без которого она может задохнуться.

И вот однажды она пошла в поликлинику на какой-то плановый осмотр. Ей нужен был кабинет на третьем этаже. По лестнице подняться нереально, это весь день нужен, поэтому лифт.

Она рассказывает, как идет по коридору к лифту, за собой концентратор везет. Идет медленно, потому что человеку, у которого практически нет легких, сложно ускоряться.

Она подходит к лифту, а в нем стоит женщина. И изо всех сил жмет на кнопку.

Девушка думала, что она старается придержать двери, как бы блокирует лифт, чтобы он не уехал, а дождался ее.

Но все было наоборот. Женщина жала на все кнопки подряд, чтобы уехать быстрее.

Она не понимала, что там у девушки за аппарат, концентратор или бомба (выглядит похоже), что за канюля торчит, боялась, вдруг это все заразно.

Страх диктовал ей бежать, и она бежала, а лифт никак не закрывал двери, не соглашаясь стать сообщником в побеге.

Ужас, в общем.

Я часто вспоминаю эту ситуацию, она сама по себе хорошая метафора: ярко и доходчиво показывает, как ведет себя обычный человек, когда встречается со… своим страхом. В ситуации, в которой он не вооружен знаниями, человек растерян и не может вести себя спокойно, выдает панику.

Сейчас много говорят об инклюзии: мол, всем вокруг нужно скорее стать неравнодушными, добрыми и понимающими. Но инклюзию нельзя включить неким рубильником: р-р-раз – и все вокруг излучают толерантность.

Туда чаще всего попадают через мостик личной истории.

Ты понимаешь, что мир один, просто ты видел его не весь.

В фильме «Это чертово сердце» (почему-то слово crazy – «сумасшедшее» – перевели как «чертово») у главного героя, мальчика-подростка Дэвида, порок сердца. Он живет максимально осторожно, без стрессов, в основном сидит дома, потому что любой минимальный стресс может стать для него последним.

Он всегда и везде с кислородным баллоном и сопровождающим его человеком, который, собственно, и должен будет дать ему кислород, если что.

Там по сюжету еще есть один повеса-хулиган и прожигатель жизни по имени Ленни, который и становится сопровождающим этого мальчика Дэвида. Не случайно, конечно, так происходит. Отец Ленни – директор хосписа, как раз того самого, на учете в котором состоит Дэвид с пороком сердца.

Этот отец, директор хосписа, устал от проделок своего бестолкового сына и поручил ему быть сопровождающим Дэвида (а иначе Ленни лишат финансов).

Волею судеб два мира пересекаются в одной точке: мальчик Дэвид из хосписа и парень Ленни из клуба.

Ленни ничем по жизни не занят, говорит на вопрос о работе: «Я просто наслаждаюсь жизнью».

Так и есть: у него выпивка, тачки, девушки. Он нехотя, считай, принудительно становится другом Дэвиду. И они по сюжету вдвоем осуществляют мечты Дэвида, живут его особенную жизнь – с приступами, нехваткой кислорода, со страхом умереть в любой момент.

Однажды смертельно больной Дэвид спрашивает у взрослого красивого парня Ленни:

– А у тебя есть девушка?

– Да у меня полно девушек! – говорит тот.

– А хоть одна из них заплачет, если ты умрешь?

Для мальчика это показатель близости – слезы в случае смерти.

Ленни задумался и понял, что нет. Никто из его девушек не заплачет, если с ним что-то случится. Никто.

А значит, у него никого нет.

Ну, вот кроме Дэвида.

Они так подружились, что, когда мальчик из-за своего «чертового» сердца попал в реанимацию, Ленни не мог ни спать, ни есть, сидел и ждал новостей, а если бы Дэвид умер, то наверняка плакал бы.

Потому что они стали друг другу близкими людьми.

Но он не умер, а выжил. И помог увидеть этому красавчику Ленни свой другой мир.

Хотя мир-то, он, по сути, один и тот же, просто… Мы не замечаем его во всем объеме, пока не случается тот самый мостик в инклюзию.