Побег в Тоскану - Деверо Кэт - Страница 12

– Держи. Я пойду вперед.

Фонарик оказался увесистым. Мне кажется, поэтому дон Ансельмо и дал его мне, чтобы я не чувствовала себя безоружной. В те дни я была блаженно наивной и мало сознавала, какие опасности могут подстерегать меня, если я начну соваться в подвалы с чужаками. Дон Ансельмо прошел в дверь и начал осторожно спускаться по ступенькам, одной рукой придерживая подол сутаны, а другой опираясь на вделанные в стену хлипкие железные перильца.

– Не зевай, – сказал он через плечо. – Впереди крутой поворот. И закрой за собой дверь.

Ступеньки были высокими и слегка неровными, и я смотрела себе под ноги, пока не оказалась внизу. Тут я подняла взгляд – и ахнула. Каменный тоннель со сводчатым потолком уходил вперед, и в свете фонарика я разглядела вдоль обеих стен ряды пулеметов и штабеля винтовок и ящиков с боеприпасами.

Когда я нашла в себе силы сделать хоть шаг, дон Ансельмо уже успел углубиться в туннель.

– Над нами виа Сенезе, – сказал он, указывая на потолок. – Кстати, не забывай смотреть под ноги. Кое-что из этого добра уложено так, что можно споткнуться.

Я, едва дыша, пробиралась по тоннелю. К счастью, потолок был достаточно высоким и мне не пришлось сгибаться, хотя Акилле решил бы, что здесь тесновато, а отец и вовсе вряд ли бы поместился. Спустя несколько мучительных минут мы оказались в другом подвале с лестницей, которая вела наверх, к открытой двери.

– Вижу, Ассунта ждала нас и не стала запирать дверь, – сказал дон Ансельмо. – Может, она уже и кофе поставила варить. – И он поскакал по ступенькам, как упитанная газель.

Я устроилась в гостиной у огня. Меня окружали лики святых и старые выцветшие фотографии, с которых смотрели неулыбчивые, строго одетые люди. Набитый оружием туннель начал казаться мне сном. Но я знала, что это не сон, потому что дон Ансельмо все говорил, говорил о нем, а я ошеломленно молчала. Может быть, из-за моего молчания он и решил рассказать мне историю тоннеля, прорытого в начале шестнадцатого столетия.

– По всей видимости, приходским священником тогда был какой-то страстный почитатель фра Джироламо Савонаролы. Ты ведь слышала про Савонаролу?

Я кивнула. Кто же про него не слышал. Савонарола, монах-доминиканец, фанатик и яростный проповедник, сжигавший на кострах книги и картины, недолго правил Флоренцией. При чем здесь он?

– У него здесь было много последователей, – объяснил дон Ансельмо. – Думаю, он даже раз или два служил в нашей церкви. Легенда гласит, что через несколько лет после казни Савонаролы некий дон Бернардо – не доминиканец, кстати, а самый обычный приходской священник – повадился устраивать здесь, в Ромитуццо, тайные собрания таких же истинно верующих. Конечно, им приходилось соблюдать осторожность. Савонарола представлял собой серьезную угрозу тиранам Флоренции и Рима, и его последователи тоже считались людьми опасными. Поэтому они являлись на мессу, а после службы, когда прочие расходились, спускались в туннель и пробирались сюда, в этот дом. Во всяком случае, такова легенда, и она занятная, а правду она говорит или нет – дело второе.

От необходимости отвечать меня спасла Ассунта, которая внесла в гостиную поднос с двумя чашками кофе и двумя тарелками нарезанных яблок. Она поставила поднос на журнальный столик между нами, дон Ансельмо перекрестился и сунул в рот кружочек яблока. Я забыла, насколько проголодалась, и последовала его примеру. Чудесное было яблоко – сладкое, свежее, с кислинкой.

– Из моего сада, – сказал дон Ансельмо. – Мне нравится делать вид, будто яблоки не хуже пирога, но мы же оба знаем, что это неправда, верно? Вот бы есть пироги каждый день.

– Да уж, – выговорила я, и дон Ансельмо улыбнулся мне.

Он подождал, пока я допью кофе и расправлюсь со своими яблоками (а также с половиной его), а потом подался вперед, сложил пухлые ручки на коленях и спросил:

– Дитя мое, ты умеешь стрелять? Револьвер, пистолет?

Тут до меня вдруг дошло.

– Почему вы меня об этом спрашиваете? – выпалила я, и, боюсь, далеко не так вежливо, как следовало бы. – Зачем вам в подвале пулеметы? Вы за партизан?

– Разумеется, дитя мое, – ответил он. – Ты разве не поняла?

– Но я думала, что вы против коммунизма.

– Разумеется, против. Я считаю коммунизм отвратительной идеологией, ложным пророчеством, извращением учения Христова. Ложным пророчеством, которое перенимает Его послание, дивную весть о справедливости и заботе о ближних, и лишает это послание всей его спасительной силы. Пустой светский культ, который отрицает всякую возможность загробной жизни, отрицает самое существование нашего Господа, а ведь Он любит нас и готов простить нам все наши грехи, если только мы повернемся к Нему. Конечно, я против коммунизма. Но – коммунисты? Я знаю нескольких убежденных коммунистов, которые делают благое дело. И если я могу помочь им, то я буду им помогать в меру своих скудных возможностей. Но ты так и не ответила, умеешь ли ты стрелять.

– Умею. Меня брат научил.

– Тогда у меня для тебя кое-что есть. Подожди-ка.

Он поднялся и вышел, а я осталась сидеть у огня, чувствуя себя по-дурацки. Дон Ансельмо вернулся, наверное, через пару минут, но мне казалось, что времени прошло больше. Войдя, он со стуком закрыл за собой дверь.

– Держи. Я не сразу нашел патроны к нему. – Дон Ансельмо достал из кармана маленький револьвер и протянул его мне.

Револьвер выглядел просто глупо – смехотворная курносая штучка вроде тех, которые в девятнадцатом веке иные дамы носили в ридикюле.

– Выглядит нелепо, я знаю, – сказал дон Ансельмо. – Но мне точно известно, что он лучше, чем ничего. А ты без труда сможешь спрятать его где-нибудь… э-э… под одеждой. Если ты станешь носить его с собой, мне будет легче.

Я еле сдержала смех. Чуть не сказала, что не понимаю, как вообще можно застрелить кого-нибудь из этой старомодной игрушки, если только враг не окажется прямо у меня перед носом. В какую же переделку надо попасть? Но потом до меня дошло, в какую переделку мне надо попасть, чтобы пришлось стрелять в упор; я протянула руку, и дон Ансельмо вложил револьвер мне в ладонь.

Потом он снова полез в карман, вынул кожаный мешочек, и я протянула другую руку. В мешочке были крохотные патроны.

– Спасибо, – сказала я, потому что ничего больше не смогла придумать. – Спасибо, что дали мне его. И спасибо за… – Мне хотелось сказать «за то, что вы мне доверяете, за то, что говорите со мной как со взрослым человеком, с товарищем». – За гостеприимство, – закончила я.

– В доме моего Отца много углов, – проговорил дон Ансельмо.

Клянусь – в этот момент я услышала, как прямо над нами кто-то ходит. Может, я додумала эту деталь задним числом, ведь только позже, много позже я узнала, что отважный старый священник открыл свой дом для всех, кто в этом нуждался. Солдаты союзных войск, раненые партизаны, евреи, бежавшие от ареста, – все они в какой-то момент попадали в Ромитуццо и пережидали опасность в одной из верхних комнат.

В ту ночь я сидела на краю постели, разглядывая нелепую вещицу. Я и поныне верю, что дон Ансельмо дал мне ее для самозащиты. Он был хорошим человеком и добрым пастырем, а самоубийство в те дни считалось непростительным грехом. Дон Ансельмо никогда не толкнул бы меня на этот путь. Но я с леденящей ясностью сознавала, что если меня схватят немцы или фашисты, пытаться бежать бесполезно. Мне придется приставить дуло к собственному виску.

С того дня и до самого Освобождения я носила револьвер в лифчике. Конечно, мне не пришлось стрелять из него. Я ведь сейчас с вами, верно? Но после войны прошло много лет, мои дети успели стать взрослыми – а я все еще спрашивала себя, как бы я поступила, если бы меня схватили. Хватило бы мне решимости действовать быстро – или я привела бы гестапо к дверям дона Ансельмо? Мне хочется думать, что хватило бы. Мне хочется думать, что Господь все понял бы.

7

Тори

– Ma non ha nessuno a Firenze?[13] – Федерика, хозяйка квартиры, бросает на меня косой взгляд.