Сын Петра. Том 5. Ветер перемен - - Страница 3

– Как ты видишь – это то, что ты хотел, – произнес Лейбниц. – Но бронза… даже не знаю, сколько она выдержит, если на нее подать нормальное усилие от той паровой машины, что ты мыслил.

– Выкрошится?

– Если все делать правильно – нет. Но она стирается и сминается под нагрузкой. Я провел кое-какие испытания, и мне результат не понравился. Я, к сожалению, даже предположить не могу, как долго эти шестеренки выдержат.

– Нужно будет возить запасные шестеренки?

– Да. Как минимум несколько наборов. И то, я бы не рискнул плыть с таким механизмом далеко. А из стали шестеренки вытачивать долго. Можем не успеть.

– И что ты предлагаешь?

– Два цилиндра. От каждого – привод на свое колесо. А лучше – вообще сделать одно колесо и один цилиндр. Так будет проще и надежнее. Одним рычагом регулировать подачу пара. И еще одним переключать направление движение поршня в цилиндре. Ну и тяги тормозных колодок. Привод же на гребное колесо я бы сделал цепной. Эта новая цепь весьма и весьма интересна[3]. К тому же ее можно сделать достаточно прочной и массивной даже из бронзы.

– Проще… – медленно произнес царевич.

– Проще. И надежнее. Тут, – указал Лейбниц на стенд, – надо восемь маленьких шестеренок, две средние, две большие с внутренними зубьями, две лапы, восемь конусных шестеренок и еще много всего. Все шестеренки бронзовые. Если в них попадет грязь или того хуже – песок, то я бы за них не дал и выеденного яйца.

Царевич подошел к стенду.

Покрутил кривой рычаг, который приводил его в действие. Попереключал разные режимы, проверяя то, как работают колеса.

– Не спорю, красиво, – заметил Готлиб. – Но надежность…

– И все же давай делать так. А все шестеренки поместим в закрытые жестяные короба, чтобы защитить от грязи. А чтобы лучше все работало – внутрь нальем остаток от перегона земляного масла. И две пробки в каждом коробе: одну сверху для залива смазки, другую снизу – для слива.

– Это все слишком рискованно. Для опытов – да, но для дела…

– У парохода будут и паруса, и весла на первый раз. Так что даст бог – как-нибудь доберемся, даже если все сломается. Но этот опыт, – ткнул Алексей пальцем в сторону механизма, – бесценен. А пока я буду плавать и все проверять, ты озаботься созданием станка для нарезки шестеренок из стали.

– При всем уважении – у меня и других дел очень много, – нахмурился Лейбниц.

– У тебя есть ученики. Ведь так? Выдели толкового в механике. Пускай занимается. Ты просто ему задачу точно сформулируй. Или, если хочешь, давай это сделаем вместе.

– Ты думаешь, я смогу остаться в стороне? – грустно усмехнулся Лейбниц.

– Возможно, я ошибаюсь, но в этой задаче нет ничего особенно сложного. Держатель для заготовки, выставляемый под нужным углом, оснащенный делительным кругом…

– Делительный круг? Что сие? – перебил его Лейбниц.

– Просто сменный диск, расчерченный на равные доли – сектора. По количеству зубцов будущей шестеренки. С отверстиями для отжимного фиксатора. Отжал его. Повернул диск до следующего отверстия. Отпустил. И точи дальше.

– Точи? Напильником?

– Да, можно и напильником. Даже такой станочек будет неплох. Но лучше, чтобы сверху была подвижная фреза со сменными насадками по форме выточки. Цилиндрической там, конусной или еще какой. Чтобы можно было делать зубцы у шестеренок разной формы.

– И ты говоришь, это все будет просто? – усмехнулся Лейбниц.

– Если ты придумаешь такой станок и построишь рабочий, толковый его вариант, то мы сможем начать массовый выпуск шестеренок. Не только вот для таких механизмов, но и для твоего арифмометра. Что сделает его радикально дешевле и откроет ему дорогу в мир. Ты ведь сам говорил мне, что мечтаешь его продвигать людям науки и всем нуждающимся в многочисленных расчетах.

Лейбниц кивнул.

Молча.

Задумчиво.

Прошелся вокруг стенда, еще раз его осматривая.

– Сделаешь? – после затянувшейся паузы спросил его Алексей.

– Сделаю, – лаконично, решительно и в чем-то даже порывисто ответил тот.

Царевич тепло попрощался с Готлибом и вышел во двор.

Было хорошо.

Морозно.

Сухо.

Чистое небо казалось бездонным и безграничным.

Под ногами хрустел снег. Хотелось просто пройтись по нему, наслаждаясь ощущениями. Но время. Здесь, в начале XVIII века, оно шло очень медленно. Только для него, гостя из далекого будущего, все было не так. Он жил в своем привычном ритме и откровенно раздражался пустой медлительности. Отчего все его окружение потихоньку подстраивалось под царевича, разгоняясь.

Да, в общем-то и отец его, Петр Алексеевич, тоже не отличался неспешностью. Так что вся эта суетность в глазах местного населения выглядела вполне нормально. Яблоко от яблоньки ведь недалеко падает…

Алексей чуть потоптался, наслаждаясь погодой. Подошел к зимней карете на салазках.

Ему тут же открыли дверцу.

И он ловко заскочил внутрь, где его ждала Ньёньосс. Та самая негритянка, которая стала старшей в его мини-гареме «горничных». Он с ней ездил на ипподром, не брезгуя появляться публично.

В какой-то мере – провокационно.

Ведь весь город, да и не только, считал, что это его рабыня для утех, иные языки называли ее наложницей, а отдельные «таланты» не брезговали обозвать и экзотической блудницей. Но после того, как были пущены слухи о новом статусе этой молодой женщины, шутки словно обрезало.

К Миледи относились с пиететом. Опасливым таким. Который невольно «пролился» и на ее первую помощницу и ученицу. А ведь ею Ньёньосс и представили через слухи.

Да, сальные шуточки оставались. Только теперь они были уже другие. Что, дескать, днем царевича стережет Миледи, а ночью – эта самая негра. Стоит на карауле у его уда, так сказать. Так что появление Алексея с ней в свете не вызывало каких-то особых «бурлений». Может, кто-то бы и хотел какую гадость брякнуть, но побаивался. Ведь иная шутка, как известно, продлевает жизнь. Тому, кто смеется. А тому, кто шутит, наоборот – укорачивает[4], как стали болтать на постоялых дворах относительно этой всей истории.

Алексей устроился на сиденье и прикрыл дверь.

Молодая женщина недовольно глянула на царевича из-за того, что тот запустил холод в карету. Но промолчала. В конце концов, крошечная печка, специально разработанная на базе походной для монтажа в кареты, свою работу делала[5]. И этот дискомфорт был непродолжительным.

Ньёньосс поежилась, укутываясь в меховую шубу. Минус тридцать ей казались натуральным кошмаром. Но что поделать – не родные пенаты…

Ее родная народность, известная соседям как мосси, осталась далеко. Аж на Верхней Вольте. Где этот народ создал свое государство еще в XI веке, то есть «вылупившись» не сильно позже Руси. Да вот беда – так в этом Средневековье и остались.

Если проводить аналогии с Европой, то их земли были разделены на пять герцогств: Ятенга, Уагадугу, Тенкодого, Фада Н’гурма и Буссума, а также пятнадцать графств. Правил ими монарх – моро-наба. Однако его статус был в известной степени символическим, а он сам был, по сути, лишь первым среди равных, то есть правителем самого сильного домена – Ятенга. Остальные ему если и подчинялись, то очень условно, из-за чего держава мосси представляла собой этакий аналог Руси века XII–XIII или синхронной ему Франции. Такие же раннефеодальные нравы, типичные для варварских королевств, царили и внутри каждого из герцогств или графств, где органично переплетались примитивные государственные структуры и родоплеменные отношения.

Сама Ньёньосс была одной из младших дочерей наба, то есть вождя, Сигри – правителя Тенкодого. И была захвачена во время набега со стороны, расположенного южнее королевства Дагбон, которое, кстати, было родственным мосси. Собственно, мосси и пошли от беглой принцессы Дагбона и местного охотника, судя по рассказанным Ньёньосс легендам. Из чего Алексей сделал вывод, что часть населения Дагбона по какой-то причине в районе XI века переселилась на север и организовала там свои государства. Самым первым, из которых, кстати, было Тенкодого.