Золочёные горы - Маннинг Кейт - Страница 21

– Что смешного? – спросила она.

– «Силли» по-английски «глупенькая».

– Я называю тебя глупой, потому что ты прямо как учительница. Скучно быть такой серьезной. Ты слишком красивая, Силли, чтобы тратить время только на книжки и газету.

Она сказала «красивая». Jolie. И слово это как заноза вонзилось в глубины моей души. Грех земного тщеславия был прямой дорогой к проклятию. Меня никогда не называли красивой, и теперь это слово имело сладкий вкус зефира.

– Я бы предпочла, чтобы прием состоялся прямо сейчас. До сентября так долго ждать. – Графиня переживала о письмах, отправленных светским дамам с Восточного побережья. – Думаете, они приедут? Путь совсем неблизкий. Но наш гран-бал станет зрелищем, какое они никогда прежде не видели. Мы обожаем танцевать и пить шампанское под звездным небом гор.

– Я бы с радостью на это посмотрела, – заметила я.

– О да! – Глаза ее засияли от новой мысли. – Я приглашаю тебя как гостя! Думаю, Сильви, ты захочешь познакомиться с королем. Ведь правда?

Она знала ответ: он был четко написан на моем лице.

– О-ля-ля! Мадемуазель Пеллетье хочет познакомиться с королем Бельгии! И познакомишься. – И графиня захлопала в ладоши, словно бабочка, бьющая крыльями. – Здесь в горах всегда не хватает юных и красивых женщин. Здесь только грубые мужланы. Ты будешь фантастична. Ты всех подметешь.

Подмету? Она хочет, чтобы я прислуживала. Убирала крошки и прочее.

– Знаешь, Сильви, – продолжала она. – Я познакомилась с мужем при дворе короля Леопольда. И буквально смела его с ног.

– Сбила с ног.

– Да, на такой вот вечеринке в Лакене. Он запал на меня. И мы тут же сбежали, чтобы пожениться. – Ее лицо просияло от приятных воспоминаний. – Мы принарядим тебя, глупая горная козочка, – сказала она ласково. – И посмотрим, что случится.

На следующее утро Инга взяла свою горную козочку за руку, подняла из-за письменного стола и потащила вверх по огромной лестнице. Мы шли по широкому коридору мимо картин с гончими. Вокруг было множество дверей, и все закрыты.

– Вот апартаменты Джаспера, – указала она на арку, за которой виднелось целое отдельное крыло. – Вот мои покои. А тут… voilà! Моя гардеробная.

Она открыла дверь в комнату размером с целую хижину номер шесть, там висели целые ряды платьев и костюмов для охоты и балов, отдыха и обедов. Наверху находились полки со шляпами, а внизу с туфлями, сапогами и тапочками. Дверь внутри вела в опочивальню графини. Два кресла стояли по обе стороны от окна, выходящего в сад. На туалетном столике стояла ваза с гардениями из оранжереи. Из алькова с зеркалами на меня взглянули три улыбающиеся Инги. Они смотрели на меня выжидающе.

Рядом стояли три Сильви, молча разинув рот.

– Какое платье выбрать для мадемуазель? – спросила Инга. – Найдем то, что подчеркнет твои глаза.

Она стала перебирать вешалки, словно листала книжные страницы. Пыльно-розовый, глубокий синий. Лен, сатин, тафта. Она отмахнулась от зимних шерстяных нарядов и бархата, произнося имена парижских дизайнеров так, словно они ее приятели. Пуаре, Пакен, сестры Калло. Она выбрала длинное платье из блестящего шелка цвета весенней травы.

– Красивый силуэт. – Она приложила наряд к моей шее, оценивая, насколько он мне к лицу. – Зеленый для зеленых глаз. Примерь его!

– О нет. Благодарю, но я не посмею. – Я скромничала, как монашка, но молилась дьяволу, чтобы графиня настояла.

– Скидывай все, глупышка Сильви. И примерь этот наряд.

Мое смущение не могло пересилить тягу к этому платью. Я зашла за ширму и сбросила темно-синюю секретарскую юбку. Я стояла в одной комбинации и алела от стыда. Наряд скользнул мне на плечи, легкий как пушинка. А где же рукава?

– Не будь робкой, как гусыня. Выйди и покажись.

Я сделала шаг вперед, покрытая пятнами смущения и сверкая голыми руками. И увидела графиню: она натягивала легкое платье из лилового сатина на свое обнаженное тело, белое и сногсшибательное, как у римской статуи. Я снова отступила за ширму, чтобы не нарушать ее личное пространство, но она залилась смехом.

– Не смущайся, Сильви. Это всего лишь женское тело.

Она застегнулась и оценила мой вид. Тончайшая зеленая ткань задрапировала мои торчащие кости и спадала почти до самого пола.

– Тебе идет, – заметила она. – Сними комбинацию. Она сборит.

Я обхватила руками оголенные плечи.

– Прекрати, Сильви, перестань. Не делай такое лицо – можно подумать, что тебе больно.

Она повернула меня, оценивая и мурлыкая себе под нос.

– В Лакене мы с девушками целыми днями играли с одеждой.

Она порылась на полке и нашла шаль из шифона цвета весенней зелени, отделанную по краям изумрудными блестками. Она набросила шаль мне на плечи и наклонила голову, оценивая результат.

– Да или нет? – Она повернула меня к зеркалу.

Я стояла перед ним, как трофей таксидермиста.

– Позволь? – она вынула шпильки из моих кос и расчесала пальцами мне волосы, так что они заструились волнами. – Великолепно! Тебе повезло, – выдохнула она.

В то утро, когда она принарядила меня, мне казалось, что у меня над головой сияет звезда удачи, словно над яслями Вифлеема. У своего туалетного столика она накрасила мне лицо и заколола волосы. Я была живой игрушкой феи гор. Но даже меня ослепил результат, хоть я и ощущала привкус жестокости в том, что она украсила меня драгоценностями, которых у меня никогда не будет. Образ в зеркале походил на лживое обещание. Во власти ли Инги изменить меня? Я еще не осознавала, насколько способна измениться сама.

– У тебя американский тип красоты, – заявила она. Из обитой бархатом коробочки она выудила нитку блестящих камушков. – Это всего лишь стразы, но кто отличит? – Она застегнула нитку, та плотно обхватила мне шею. – Полюбуйтесь, мадемуазель Сильви la Belle. Джентльмены будут виться вокруг, как пчелы над цветком.

Я спрятала лицо, чтобы она не заметила влияние ее лести.

– Зачем прятаться? – спросила она. – Джентльменам понравится то, что ты можешь им показать, а? – Она выпятила грудь и приподняла ладонями свой не обремененный корсетом бюст, так что он округлился и высунулся из глубокого выреза ее платья. – Вот так, вверх, вверх, вверх.

Я не смогла себя заставить вот так выставить грудь, дерзко и пышно. Повиноваться ей было как нырять в глубокое озеро, где ноги не находили дна.

– О, не глупи. – Она внезапно протянула ко мне руки, сложила ладони и подняла мой бюст, хихикая от восторга. Я вскрикнула и отскочила, невольно рассмеявшись. – Ты научишься, chèrie, получать удовольствие. Они это оценят. Твою красоту.

– Vous me faites rougir[69], мадам. Инга.

– Это так красиво: твой румянец, твоя улыбка. – Она взволнованно обхватила себя руками. – Так прием пойдет куда веселее. Ты войдешь в комнату, сама элегантность. – Она похлопала ресницами и выпятила грудь. – Вот как это делается. Все мужчины спросят: «Кто она, эта загадочная красавица?»

– Сомневаюсь, – пробормотала я, но мысль эта меня будоражила. А что, если они будут смеяться?

– Они станут бегать за тобой и влюбятся, как только ты им улыбнешься. Вот так, да.

Еще два часа мадам продолжала давать мне уроки, примеряя наряды, обучая меня флирту и рассказывая про лифы, рюши и драпировки. Половина платьев слишком тесно обхватывали мне спину, но она все равно их на меня натягивала, но не застегивала пуговицы на моих широких плечах дровосека. Когда я отказалась снимать комбинацию, она стянула ее мне через голову, невзирая на протесты, внимательно изучив взглядом мое тело.

Я скрестила руки, пряча грудь. Инга вела себя странно, непристойно. А может, и нет. Что я знала о привычках знати? Может, у них принято разгуливать полуголыми. Несмотря на смущение от разговоров о любовных связях и охоте, я ощущала новое бурление в крови. И меня зачаровало зрелище в зеркале: наши ярко накрашенные, сложенные бантиком губы. Jolie, сказала она, поселив во мне червячка тщеславия. Красавица. Моя мать была бы возмущена. К. Т. бы презрительно фыркнула. Эта французская бабенка. Но сейчас я осталась здесь одна, а Инга была неотразима. Восхитительна. Какой вред от красивого платья или от того, чтобы повеселиться? Всего один разок.