Подарок Параскевы (СИ) - Озерная Хельга - Страница 10

— Не я, Матвеюшка. Навь забирает. Вот эта… — Параскева подошла к новой работе, созданной из витиеватой коряги и отполированной до блеска Матвеем. В которой изобразил он Древо. По Параскиным рассказам, воспроизвёл мастерски строение славянского мира в виде «Древа жизни», где на нижнем уровне Навь — мир тёмный, где обитают духи предков. В покое и умиротворении, во владении Чернобога. Нечисть всякая, змии и духи под владением Мары. На среднем Явь — мир человеческий, с птицами и животными. А на верхнем Правь — остров небесный, обиталище богов.

— Твоё место в мире человеческом, а наше…

— Алёнка — моя дочь! Моя! Человек она…

— Посмотрим, Матвеюшка, как распорядятся боги. Так и будет! — сказала Параскева, пряча набежавшую на глаза слезу.

— Не согласен! В корне не согласен! Не отдам! — он схватил дочку и прижал к себе, закутывая в полы тёплого мехового жилета.

В дверь постучалась и тут же показалась на пороге Олеська, как чувствовала, что о ней говорят, крепко захлопнув за собой дверь. Холодный воздух опрометью пролетел по горнице.

— Я здесь! Пришла помогать. Няньку ждали?.. — снимая шапку, сказала она. Весело зазвенел её голосок и замолк в нерешительности. Больно лица у хозяев трагичные да заплаканные оказались. Необычно было видеть их такими.

— Я надеялась, что у вас хоть тишь и гладь. Мир да любовь. Счастье. Что стряслось-то, дядя Матвей? Параскева?

— Ничего, Олеська. Иди-ка сюда, — подозвал он, и Олеська, с подозрением взглянув на Параскеву, подошла к Матвею. — Не отдам! — повторил он, захватив в охапку и Олеську. Обе дочки, одна другой дороже, оказались зажаты в его объятьях. Не вздохнуть! Но молчком терпели. Как маленькая, так и большенькая.

— Сказала, что ненадолго я здесь. И Алёнка тоже ненадолго. Знай, Олеська. И ты — главная у Матвея надежда и опора. От тебя его жизнь зависеть будет.

— Как? Параскева, почему вы должны уйти?

— Да говорю ж! Не с этого мира я. Ты сама знаешь! И Алёнка человеческому миру не принадлежит.

— Прикольно. Но как-то не по-людски. Как можно вот так: дать всё, а потом всё отнять? — с пониманием поднимая глаза на отца, сказала Олеська.

— Вот! Даже девчонка понимает — не должно быть так! — слёзно подтвердил Матвей.

— Всё или ничего. Всё или ничего. Такой выбор предоставила я Матвею в тот день, когда вы гадать затеяли. И он согласился.

Матвей, сдерживая слёзы, сказал ей на это:

— Ты, Параскева, не открыла мне в тот день, что всё счастье, так легко обещанное, после забрать собираешься в одночасье, не спрашивая разрешения, — слеза одна за другой покатилась из глаз, лицо исказилось от боли переживаний.

Параскева подошла и обняла всю компанию руками, как птица крылами. Алёнка не плакала, понимала будто. Обнимая отцову шею, то растягивала губы в улыбке, то складывала дудочкой, отвешивая ему один поцелуй, за другим. Олеська смущенно стреляла туда-сюда глазами, сжавшись в комок в объятиях Матвея. Понимала, что не может, как Лёлька, но в тесноте она, не в обиде.

***

— Что за тайна? Ой, Панкрат, не знаю даже, хранить её или нет. Теперь, пожалуй, тайна — она только для тебя. А все остальные в курсях. Не вся деревня, слава Богу, но те, кого она касается.

— Так говори. Нечего меня в дураках держать. Во дворе мерз, ждал специально, пока Катька не уйдёт. Говори! — кинулся на Лизку Панкрат, словно собирался эту тайну вырвать силой, если добровольно не расскажет.

— Олеська, дочь Матвей. Не твоя.

— Врёшь! Откуда взяла?

— Моя идея была. Катерина твоя совсем голову потеряла: ребёнка нет и нет. И ты тоже хорош. Охладел к жене. Чо делать? Игрушками она тебя не баловала. А ты без них Кай, ледяное сердечко!..

— Короче, баба! — ударил Панкрат кулаком по столу.

— На Ивана Купала, помнишь, игрища были? Праздник закатили, все немного подвыпимши, навеселе… Костры, люд болтается свой, чужой. Городских много понаехало. Катька воет, жалуется, Мы ее утешаем и тут видим — Матвей идёт. От всех сторонкой, чтобы не светиться. Меня возьми и осени идея использовать его, как семенного бычка. Говорю, в лучших традициях русского народа сейчас взять и возлечь с каким-нибудь мужиком. Хоть вон с Матвеем. На Купала, типа, жизнь должна побеждать смерть. После Купала и в подоле принести не грех было. К тому же Матвей мужик не из болтливых, сплетничать не станет. А в темноте, глядишь, и вовсе не разберёт, кто есть кто. Всё по правилам! Как не крути.

Спрятались, словно преступники-заговорщики, ржём. А когда Матвей рядом оказался, хвать — и в кусты его затащили. Мы с Анькой его держали, а Катька верхом… Но прежде мы с Анютой. Катьке первой было неловко и страшно. Еле уломали. Если бы не медовуха, не выгорело. Нам хоть бы хны, а она вот забеременела. Так, значит, нужно было! По судьбе, правильно!

— Правильно, значит! Правильно?! — разозлился Панкрат и, схватив кухонное полотенце, хлестнул им Лизку по плечу. Потом снова и снова… Лизка уворачивалась, прятала лицо, но терпела. Болезненно вроде, но не сильно. А понимание вины говорило: терпи, получи свое наказание. Панкрат свою обиду вымещает, а обидела ты. Отвечай…

Глава 13: Времена

Панкрат перестал к Лизке ходить. С того самого дня если и случался меж ними секс, то жесткий и злой. По пальцам перечесть. Словно не из желания вырос, а из мести выросло желание. Самый злой секс он от того и происходит — из злости. Панкрат и раньше от злости возбуждался чаще чем от чего другого, но прежде всё больше неосознанно. Чувствовал, что не ладиться там, не ладится сям и злился словно яд выпуская в отместку свою пустую безжизненную сперму. От того, наверное, и безжизненную что всё зло в ней сосредоточилось. Тоже с женой Катериной. На всех баб обозлился за свою слабость. Олеську дёргал, а та дерзила в ответ. Нет. В лицо не говорила, что не отец и указывать не может, а видом показывала.

Сдала экзамены по весне и поступила в музучилище, приезжая в деревню на выходные да по праздникам. Только бывала всё чаще у соседа — с утра до ночи с Матвеем и Параской. В дом лишь переночевать возвращалась. С матерью балякала, а Панкрата будто жалела даже. И мать жалела, конечно, но Панкрата видно сильнее. Несчастный человек, его всегда пожалеть хочется.

После училища Олеська пошла дальше — в консерваторию. Там и познакомилась с Альфредом Шнитко, скрипачом. Большим шалуном. И когда Алёнке стукнуло десять лет у Олеськи родился сынок, по настоянию отца названный Артуром. Видно у всех Шнитко слабость на иностранные имена была. Заранее готовились они к великому будущему и славе выбирая звучные имена. С Альфредом не прогадали. И Олеська не стала спорить со свёкрами — Артур так Артур, но в другом настояла: в декрете поселилась жить в родной деревне, поближе к родственникам. Да и тут не прогадала: свёкры с удовольствием приезжали погостить повозиться в земле.

С их помощью, для этого приобрели дом бабы Анисьи. После смерти внучки, она долго не протянула. Так её поразила болезнь и смерть совсем ещё юной Вальки.

Дом купили дорого. Скорее из чувства вины перед Валькой белым ангелом в свадебном платье лежащей в гробу…

Параскева к тому дню уже пропала. Сгинула. Словно и не было её никогда. Вот Панкрат обрадовался, много ли нужно такому человеку для счастья? Растянулся рот в недоброй улыбке, когда ранним утром из ворот своего дома выскочил Матвей в одном нижнем и упав на дорогу, покрытую грязным запесоченным ледком закричал благим матом:

— Параскева! Параскева! Где же ты, солнце всей моей жизни?!..

Но никто ему не отозвался, только снег крупными хлопьями валил с неба тая на мокром лице и обнаженной мужской груди. Ровно в тот день ушла, как и появилась. Точнее в ночь. Одарила мужа теплом и любовью жаркой как пламень в последний раз, утомила, исцеловала запомнив каждый сантиметр мужниного тела, каждое пятнышко и родинку. Каждый бугорок и пик победы расцеловала, и сама была выглажена Матвеем и выласкана донельзя к утренней зорьке. Что уже четыре часа утра известили любовников часы с кукушкой. Вздохнула Параскева ложась на грудь мужу, а тот уже спал без задних ног. Полежала немного, отошла от неги, собралась. Взглянула последний раз на мужа, на Алёнку, подобрала ей одеяло повыше и вышла за порог.