Клятва пацана - Богданов Владимир - Страница 35

Следователь уже не настаивал на его виновности в убийстве Коли и покушение на Феликса не шил, но за огнестрельное оружие предъявил. И на следующий день Кешу отправили в изолятор. Сначала дали надежду, а затем вырубили свет.

Чуть ли не полдня он провел в автозаке, машина колесила по области, собирая арестантов, к вечеру их всех, голодных и холодных, доставили в следственный изолятор. Там их ждала бурная встреча, вэвэшники с собаками выстроились в два ряда, образовав живой коридор от автозака до входных дверей. Через этот коридор арестантов и пропустили, Кеша бежал, собаки бросались на него, одна зубами вцепилась в штанину, порвав ее. КПЗ показался ему раем по сравнению с адом, в который он попал.

В изоляторе особо не прессовали, заставили пройти через досмотр, вертухаи рылись в вещах, заставляли снимать трусы и раздвигать ягодицы, затем помывка в холодной бане, прожарка, ночь провели на сборке, в камере без нар. Всю ночь на ногах, а утром на склад, где Кеша получил матрас, белье, миску, ложку. И с этим добром в камеру — к малолеткам. Имя которым беспредел. Как утверждал Карась с его богатым тюремным опытом.

Камера не очень большая, на удивление теплая и не переполненная, но пустовало только одно место, возле параши. Поэтому Кеша даже обрадовался пареньку с задиристым взглядом, который подошел к нему, едва закрылась дверь.

Кеша поздоровался, усердно изображая уверенность в себе, но паренек этого как будто не заметил. Зато остальные сидельцы все видели, все замечали, одни смотрели на новичка как на забаву, другие взирали с полным равнодушием, третьи — с жалостью к нему, а заодно к себе. Но наблюдали за сценой все.

— Ты откуда такой сирый? — окинув Кешу, спросил задира.

— Из деревни. Там у нас курятник, заходишь, первым делом петух с жердочки спрыгивает.

— Что?!

— А чего ты взвился? Ты же не петух, нет? — Кеша жестко смотрел «пассажиру» в глаза. Он прямо сейчас готов был ударить его головой.

— Петухом ты у нас будешь!.. Или вилкой в глаз!

— Не понял!

— А выбирай, или вилкой в глаз, или в жопу раз?

— А я тебя вспомнил! Это же ты вертухаю сказал, что у тебя в жопе глаз! Чтобы он пальцем выковыривал!.. Тебе что, нравится так?

— Ну все, петушара! — Задира раскинул руки и пошевелил пальцами, приглашая публику на зрелище.

При этом он подставил под удар свое лицо, и Кеша просто не мог этим не воспользоваться. Сначала лбом в переносицу, а затем плечом в грудь. И пока задира поднимался, он скинул со шконки его матрас и бросил туда свой. Место не самое козырное, но лучше что-то, чем ничего. И еще Кеша освободил руки.

— Если ты не против, я здесь пока побуду!

Он смотрел на белобрысого паренька с крепкими плечами, который занимал центровое место, но тут же отвел взгляд. Дал понять, что не собирается бросать вызов ему и старшей семье на хате. Но если что, то биться будет насмерть. Он точно знал, что готов на все, и эта его уверенность передавалась через расстояние.

Белобрысый взгляд не отвел, понял, что новичок не претендует на его место, расслабился и с небрежностью большого человека повел рукой, осаживая задиру. Тот уже поднялся, собираясь брать реванш за поражение. Во всяком случае, изображал рвение.

С той же небрежностью, но слегка с опаской белобрысый подозвал к себе Кешу.

— Кто такой?

— Люберецкие мы.

Смотрящему пришлось поднатужиться, чтобы сохранить самообладание.

— Кого знаешь?

— Отшельник, Аксай, Феликс…

— За Аксая слышал. За Феликса… А Отшельник…

— А Отшельник сторона, он Ригу не трясет, а мы да, Феликс, Аксай.

— Махач у вас там был с Долгопрудным.

Кеша кивнул, глядя на парня. Была драка, и не одна, но белобрысого это мало волновало. Чем он занимался по жизни, трудно сказать, может, воровал и грабил, может, загремел по статье за хулиганство. Может, просто подставили. Так или иначе, вряд ли он имел отношение к люберецкому или долгопрудненскому движению.

Так оно и оказалось, Паша Сыч влетел за обычную кражу, в СИЗО он заехал из Киржача, откуда пришла малява от уважаемых людей, пацана поставили смотреть за хатой. И Кеша поступил очень правильно, что не наехал на него. А за баклана Мишу спрашивать с него никто не стал. Паша по достоинству оценил дерзкого новичка, переговорил с Кешей, несколько дней присматривался к нему, а затем предложил место в своей «семье». Отказываться Кеша не стал. Солнце пока что светило на его сторону, но еще рано расслабляться, убойные статьи снова могли встать перед ним в полный рост. Да и с пистолетом все непросто, «пальчики» на орудии преступления требовали объяснения, а Кеша дать их не мог. Да и не хотел. Будь что будет, и делай что должен.

18

Снег, холодно, небо темное, низкое, но где-то над ним яркое солнце и синее небо. А над землей вокруг свобода. Почти месяц провел он в изоляторе, и вдруг случилось чудо. Вернее, довершилось. Дело развалилось, не дойдя до суда. Толком никто ничего не объяснил, сказали, что дело закрыто, выписали пропуск и показали на выход. С каким же удовольствием Кеша садился в электричку до Казанского вокзала, а там пересадка, до самых Люберец. Там на него и нахлынуло. Вспомнил, как уезжали с пацанами — после побоища на Крымском мосту, у стадиона, рынок ходили трясти, возвращались на электричках.

Год прошел, как все началось, с тех пор Кеша повзрослел, поумнел, на подвиги больше не тянуло, но вспоминал все равно с ностальгией. Но встречаться с пацанами не хотел. На допросах он никого не сдал, ни своих, ни долгопрудненских, но все равно его могут считать предателем. Как будто это он подставил Феликса, а не наоборот. Почти месяц провел он за решеткой, за это время ни одной черной метки с воли, ни одной дурной весточки. Винили его в чем-то пацаны или нет, неясно, но не проклинали, расправы над ним не желали. И все-таки, устраиваясь в вагоне, Кеша поднял воротник куртки, чтобы не светить лицо.

В квартиру он входил с двояким чувством. Из-за него Бородулин слетел с должности, мама уже и сама не рада, что забрала сына из детдома, так это или нет, но на встречу с Кешей она не рвалась, в изолятор передачу передала, в СИЗО, но ни разу не навестила. Или Бородулин запретил, или сама не захотела. Во всем Кеша винил себя, но обида все-таки держала за горло. И гордость давала о себе знать. В общем, он решил не задерживаться в гостях. Из техникума его наверняка выперли, общежитие отпадает, но можно устроиться на завод чернорабочим, хоть какой-то угол дадут. Койка в рабочем бараке куда лучше, чем шконка в тюремной камере. Будет учиться и работать, когда-нибудь жизнь наладится.

В квартире тихо, все на работе, Агния, видимо, еще не вернулась из универа. На кухне чистота, ничем вкусным не пахнет, может, в холодильнике что-нибудь есть, Кеша не отказался бы от бутерброда с колбасой и кружечки чифиря. Вечером с работы вернется Бородулин, мама, он объявит им о своих планах… Может, Бородулин и поможет ему с работой, он же вроде как парторг на заводе. А пока что можно поваляться на кровати — в тишине и комфорте, радуясь тому, что не надо бояться ментов. Никто не ворвется в дом, не наденет наручники.

Из светлого холла Кеша переместился в сумрачный коридор, соединяющий спальные комнаты. И остановился, глядя на дверь в ванную. И затаил дыхание. Сколько раз он представлял, как стоит здесь не шевелясь, открывается дверь, из ванной в свете лампы под потолком выходит Агния. В коридоре сумрак, она не видит стоящего там человека, думает, что в доме никого, поэтому не закрывается. Руки опущены, обнаженная грудь колышется в такт движению…

Кеша вздрогнул, услышав, как на самом деле открылась дверь, и в сумрак коридора хлынул свет из ванной. И в ореоле сияния пред ним предстала обнаженная дева с распущенными волосами. И руки опущены, и грудь открыта… Не слишком ли много чудес за один день?

Несмотря на сумрак, Агния все-таки заметила Кешу, вздрогнула, подалась назад, одной рукой закрыла грудь, другой низ живота. Но вдруг успокоилась, руки не опустились, но ту же грудь она закрывала уже не так рьяно.