"Фантастика 2024-121". Компиляция. Книги 1-21 (СИ) - Климова Алиса "Луиза-Франсуаза" - Страница 1175

Теперь в его взгляде читалась жалость, и она очень не нравилась Сорате. Он выпрямился и гордо ответил:

– А разве нет, Генри? Ты никогда не думал, что если бы не истинные намерения Дикрайна, Дзюсан стал бы настоящим домом для таких, как ты? Людей со способностями, которых не приняло общество. Даже Хибики сумел найти себе друга здесь, а ты можешь представить, насколько ему было тяжело. Разве я хочу чего-то плохого?

И он замолчал, ожидая реакции на свои слова. Любой, неважно, какой. Просто надеялся на понимание.

– Думал, – после продолжительной паузы ответил Генри. – Разумеется, думал. Но я не мог забыть и о том, что это место убило мою сестру. Ты не видел… не видел, что от нее осталось. Прости, но Дзюсан не смог бы стать для меня домом. Я хочу забрать тебя отсюда.

– Место тут ни при чем! Во всем виноваты люди. Малберри мертв, Дикрайн исчез, никто больше не контролирует остров, не порабощает души. Прости, я тоже многое потерял, но не могу винить в этом клочок земли.

– Я хочу быть не правым, пойми ты! – почти сорвался на крик Генри. – Но я уверен, что и Дикрайн неспроста попал именно на Синтар, ты же помнишь записи из церковной книги. Здесь уже прежде случались страшные, жуткие вещи, в разные века, с разными людьми, но на этом, как ты выразился, клочке земли. Я вернулся не только потому, что меня позвал Хибики, я и раньше получал предупреждения насчет Синтара. Зло пробудилось. Ты как будто не желаешь меня слышать. Слушаешь, но не слышишь.

– Божества разгневались на людей, принесших чужую религию на свою землю. Они разрушили храм. Такое могло произойти где угодно, – Сората сбавил тон, перейдя почти на шепот. Когда Генри кричал, ему становилось не по себе, и стало неловко от того, что и сам сорвался на крик. К тому же вспомнились слова Гумо в подземелье под церковью. – Это зло давно ушло в прошлое.

– Ты неисправим, – вздохнул Генри. – И я даже не могу наорать на тебя как следует.

Сората выдохнул, понимая, что больше всего боялся, что они на самом деле поругаются.

– Не надо на меня кричать, – слабо улыбнулся он. – Лучше скажи, что я должен сделать, чтобы ты понял меня?

– Расскажи, как далеко зашел этот твой проект.

Сората припомнил, как ему в голову пришла эта идея. Минул ровно год с закрытия Академии, год, который он провел будто во сне, чередуя работу с бесконечными походами к психологу, неделя в четырех стенах благоустроенной, но все-таки палаты. Ему показалось, так он дает себе второй шанс на жизнь, о жизнях же других он тогда и не подумал. Как вообще можно подумать о том, что кто-то окажется в опасности? Как она вообще выглядит, эта опасность?

– Весной приют должны открыть, – тихо сказал он. – За год я собрал достаточно спонсоров, все они ждут, когда я предоставлю им отчет о проделанной работе. Плюс софинансирование со стороны государства, мой проект одобрен как социальный. Все зашло слишком далеко, Генри. Остались последние проверки.

Закончив, он внезапно почувствовал холод и зябко поежился. Свист ветра за бумажными стенками был похож на жалобные стоны призраков, а тени гнущихся деревьев – на их тонкие темные руки, что тянулись к двум живым людям, собравшимся вокруг одинокого фонаря.

– Как это можно остановить? – глухо спросил Генри, и Сората отвернулся, не в силах вытерпеть его взгляд. – Ведь должно быть что-то, что может помешать открытию?

– Если вдруг выяснится, что остров не пригоден для жилья. Единственный вариант, – Сората опустил голову, рассматривая сложенные на коленях ладони. – Нет, есть еще один. Я могу лично закрыть проект, но это уничтожит меня.

– А если я смогу доказать, что остров опасен для жизни? Это поможет свернуть проект без потерь для тебя?

– Думаю да.

– Ты поверишь мне, если я найду эти доказательства?

– Мне не нужны доказательства, чтобы тебе поверить, – Сората резко вскинул голову, едва сдерживая отчаяние. Все летело в пропасть, все. И он тоже. – Мне нужны доказательства, чтобы закрыть проект.

Хотелось умолять, чтобы он нашел их. Или не нашел. Сората не мог определиться, чего желал больше и желал ли вообще. Все на глазах теряло свой смысл.

Генри сложил ладони под подбородком, переплел кончики пальцев. Думал.

– Хорошо, я сделаю все, чтобы их найти, – он искоса поглядел на Сорату. – Когда планируется заселение детей?

– В апреле или мае. Как получится. Но как ты планируешь искать? И что?

– Если я прав, то оно само нас найдет, – Генри отвел взгляд и посмотрел на тени колышущихся за тонкой бумагой ветвей. – И я не знаю, что это и как оно выглядит, но я перерою весь остров, если понадобится, чтобы остановить это. Если этот способ принесет тебе меньше проблем, я рискну.

– Не надо! – Сората протянул к нему руку, но она упала, будто сломавшись. – Я хотел сказать, не надо рисковать. Это того не стоит.

Он не мог сказать, что этой потери не перенесет. Такие признания, произнесенные вслух, становятся пошлыми и глупыми, в них не остается ничего настоящего. Генри неожиданно улыбнулся, и улыбка придала ему совсем мальчишеский вид, а может, свою роль сыграла торчащая вверх прядь подсыхающих волос. Он заговорил:

– Знаешь, мы уже говорили о том, что каждый из нас пытался жить нормальной жизнью. Когда я сказал, что у меня не получилось, я солгал. У меня бы получилось, но я сам все портил. Специально. Я не хотел отпускать то, что нас связывает. Черт, я чувствую себя дураком не меньше тебя.

Сората подавил улыбку. Ему очень не хватало этих задушевных бесед. Он расслабился, подгреб к себе подушки, и со стороны, должно быть, выглядел как школьник, уставший сидеть на коленях.

– Жаль, ты не приехал раньше. Все могло бы быть иначе. Но мне бы не хватило смелости.

– Не хватило смелости на что?

– Приехать к тебе. Признать свою зависимость.

Сората прикусил губу, чувствуя, как согревается от жара смущения. Он никогда ни с кем не вел подобных бесед и говорить то, что чувствуешь, было легко так же, как и мучительно.

– Тебе не обязательно говорить это, но спасибо, – Генри закинул руку за голову и растерянно потрепал затылок. – Когда детали начали стираться из памяти, мне казалось, я сошел с ума. Я скучал по человеку, которого знал всего пару месяцев. Это, наверное, так глупо.

– Значит мы с тобой два глупца, только и всего, – Сората вытянул одну ногу, вторую согнул в колене и обнял руками. – Значит, ты точно решил спасти меня… от неведомого зла?

– Да. Я провел кое-какую работу, покопался в истории, поговорил с людьми. И еще, – он неуверенно замялся, заставляя Сорату насторожиться, – я буду готов, когда придет время. Все будет хорошо.

Сората положил подбородок на сложенные ладони и стал наблюдать исподлобья за Генри, чей профиль бросал четкую тень на стенку. Сората верил этому человеку, он – единственное, в чем Сората уверен. Генри Макалистер был его маяком, и его свет обязательно выведет из тьмы, какой бы глубокой и беспросветной та не казалась.

Дождь поливал первую половину ночи, его мерный шум, перемежаемый с хлесткими ударами о стекло под очередным внезапным порывом переменчивого ветра, должен был способствовать крепкому сну, однако тот упорно не шел к Кимуре. Ворочаясь, он то прислушивался к стуку капель по подоконнику, то вновь проваливался в имитацию сна, в котором чувствовал себя пойманным в паутину. И чем сильнее он сопротивлялся, тем прочнее запутывался. Когда несчастная простыня оказалась безжалостно сбита в комок под ногами, Сората понял, что лучше не заставлять себя. Он открыл глаза и стал прислушиваться к звукам, наполняющим старый дом. И, что удивительно, совсем скоро веки опустились, и он мягко погрузился в приятную полудрему, унесшую его многими месяцами ранее, в воспоминания.

Сората любил своего воспитанника. Еще во времена Дзюсан он успел привязаться к этому нелюдимому парнишке, а тот, хоть и держал дистанцию, не был настроен к нему так враждебно, как к остальным. А потом все вышло так, как вышло.

Хибики никогда не отличался особой церемонностью, особенно с близкими. В родительском доме Кимура к этому привыкали долго, впрочем, такой чести удостоились немногие. Пожалуй, только Сората, а чуть позднее и мать, смирившаяся с выходкой единственного сына. Она искренне любила детей, которыми провидение ее не баловало.