Иван Московский. Том 3. Ливонская партия - - Страница 10

Король немного пожевал губами, испытывая острое желание извлечь свою эспаду из ножен, с которой он не расставался, и снести Феофилу голову. Это было бы сложно. Всё же не тесак. Но ей Богу – он бы постарался. Хотя там даже разок по шее хватит – до позвоночника рассадит.

Видимо, Феофил что-то такое во взгляде Иоанна почувствовал, поэтому опустился на колени и тихо-тихо прошептал:

– Прости, Государь. Но эта вражда стала затягиваться. Я не мог иначе поступить.

– Не мог или не хотел?

– Ты и сам эти слухи слышишь. Народ ропщет. Ты ведь ни к папёжной вере не переходишь, ни христианства не держишься. Нельзя так.

– Я сам знаю, что можно, а что нельзя, – предельно холодно произнёс Иоанн.

– Посланцы иноземные шепчутся. Бояре болтают. Крестьяне ропщут. Нет в том порядка. Опасно так дальше жить. Поговаривать злые языки стали, что-де Антихрист ты. И всем рот не заткнуть.

– Они бы ещё Спасителем меня назвали, – раздражённо фыркнул Иоанн. – Его Вторым Пришествием. Дикари.

– И называют. Ты же воскрес на третий день.

– Рассказывай, – раздражённо прорычал король, отмахнувшись от этого бреда.

– Что, Государь?

– Всё рассказывай. Что задумали?

– Только лишь помириться…

– Лжёшь, собака! – всё-таки выхватив эспаду, прорычал Иоанн. – За дурака меня держишь?! Мануил восстание в Константинополе организовал. Разгром там страшный учинил. Что, просто так? Просто чтобы помириться? Сам-то веришь в этот бред?!

– Государь…

– Правду говори, пёс! Правду! Что удумали?!

Спустя полчаса мрачный и раздражённый король Руси выехал из ворот навстречу крестному ходу с богатой свитой сопровождения. Подле него сидел на коне Феофил с хорошим таким бланшем на пол-лица. Не удержался Иоанн. Приложился. Но митрополит светился как новенькая монетка и ничуть не стеснялся своего украшения.

Вперёд вышел Патриарх Мануил, ведя на цепи Дионисия – бывшего Патриарха, при котором и Иоанна пытались извести, и мать его с отцом сгубили. Причём Дионисий не упирался. Он смиренно брёл, понурив голову. А как речь зашла, так и повинился, что недосмотрел. Недосмотрел, но не отдавал приказы. Они с Мануилом в один голос заявили, что всё это проказы Виссариона Никейского, ныне покойного, что крайне удобно.

А дальше пошли подношения. Такие подношения, от которых Иоанн даже дар речи потерял, не веря в то, что видит их. Как, впрочем, и остальные.

Они положили перед конём короля саккос и лорум Константина XI[17], последнего Василевса, а также его меч и прочие многие личные вещи. В том числе и доспех, что Мехмед сохранил себе на память. Потом возложили поверх стемму и пурпурные котурны Юстиниана Великого. Скипетр, два церемониальных меча, два копья ритуальных и два щита эмалированных, что приписывались ими Константину VII Багрянородному.

Когда закончились собственно инсигнии и прочие ценные вещи Василевсов, начались всякого рода духовные артефакты. Например, жезл Моисея, меч царя Давида, рука Иоанна Предтечи, фрагмент Животворящего Креста и так далее.

Вся толпа, что стояла на площади и наблюдала за происходящим, уже минут через десять опустилась на колени и крестилась. И спутники Иоанна многие так же поступили. Для них, для людей, которые на полном серьёзе верили в Бога, не то чтобы прикоснуться, а даже увидеть столь сокровенные вещи – уже чудо.

А потом, после церковных артефактов невероятной для верующих ценности, пришёл черёд обычного бабла. Мануил прекрасно понимал, что нужно умаслить не только толпу, ради которой все эти реликвии он и нёс с собой, но и короля, а он был весьма и весьма прагматичным человеком. Перед Иоанном Патриарх выставил четыре сундука с самоцветами, да жемчугами, да ювелирными изделиями всякими, которые похитил во дворце Мехмеда и кое-каких крупных храмах. А потом ещё дюжину сундуков с монетой. Простой и бесхитростной монетой. По большей части, конечно, серебряной акче[18], но имелось и золото – целый сундучок султани[19] – полного аналога флоринов. И сундучки, надо сказать, получились очень немаленькие. Каждый несли на специальных носилках по восемь мужчин, принимая их с подвод. Иначе не поднять.

Ну и книги Мануил не забыл.

Он отдал распоряжение и вперёд вывели два десятка подвод, заполненных книгами.

– Здесь мудрость многих веков Римской Империи! – торжественно он возвестил. – Девять сотен и семь десятков книг и ещё три сверху! Всё самое лучшее, что удалось спасти из древнего города Константина после разграбления его неверными! И две сотни семнадцать книг на языках арабском да персидском. Что есть мудрость, накопленная в песках.

Иоанн смотрел на эти подводы и не верил своим глазам. Золото, самоцветы с жемчугами, мощи и духовные артефакты невероятного славы, инсигнии – всё это меркло перед подводами, что привёз Мануил. Ему хотелось всё бросить и побежать к книгам. И сесть их разбирать, смотреть… Но он сдержался.

Тем временем Мануил извлёк из позолоченного чехла большой пергамент. Развернул его и начал читать. Это было решение Поместного собора Константинопольского Патриархата. Итог его заседания, из-за которого Мехмед и решил их разогнать.

Вдумчиво Мануил читал. Громко.

А рядом стоящий русский, десять лет как ушедший на Афон, переводил. Предложение озвучивал Мануил на греческом. Предложение – этот священник, но только уже по-русски. Он же переводил все слова Патриарха и ранее, ибо глотку имел лужёную и грудную клетку мощную, отчего голос его зычно разносился над округой.

Под финиш, на сладкое, осталось признание Комнинов последним законным и честным домом, что правил Римской Империей. И Иоанна его главой, ибо в нём текла кровь не просто Великих Комнинов из Трапезунда, а ещё тех – августейших. Как и кровь ещё более древней и не менее честной да славной Македонской династии. Через что следовала банальность – Иоанн свет Иоаннович оказывался единственным законным наследником Римского престола[20]. О чём Патриарх не забыл упомянуть. А потом перешёл к перечислению тех людей, что под решением Поместного собора подписались. Хороший такой список. И подписи внизу. И печати привешены свинцовые. Всё честь по чести.

– Твою мать… – тихо прошептал Иоанн себе под нос, ощущая, как у него кудряшки на заднице шевелятся. – Это же надо так вляпаться…

А перед ним, насколько хватало обзора, стояли на коленях люди. Все. И Патриарх, и его спутники, и обитатели Москвы, и гости.

Глава 5

Раннее утро – самый лучший сон. Особенно в те моменты, когда тебе нужно вставать и идти куда-то. Вот и Устин сын Первуши, что таки добился записи в роту аркебузиров, сладко спал в казарме после тяжёлого дня тренировки. Всё-таки первые месяцы самые тяжёлые, особенно для неподготовленных к подобным нагрузкам.

– РОТА ПОДЪЁМ! – проорал чей-то мерзкий голос, и Устин, нервно хлопая глазами, сел.

Ротная казарма была незамысловата. Считай, длинный дом в старой германской терминологии. А так – полуземлянка. Крытая, впрочем, доброй крышей с тёплыми стенами, в которой ровными рядами стояли двухъярусные нары торцом к проходу. Сразу на всю роту, которая насчитывала только две с половиной сотни лиц строевого состава. А между нарами шкафчики для личных вещей. Плюс с торца каждой такой двухъярусной лежанки был оборудован обвес, чтобы форму и воинское снаряжение расположить. И обувь поставить, и костюм повесить, и оружие прислонить. И перед отбоем каждый боец стоял возле своего обмундирования, демонстрируя проходящему капитану исправность и годность оного. Учитывая дельное освещение, осмотреть всё это барахлишко не составляло труда, и в случае каких-либо «косяков» вся рота ждала бедолагу, что исправлял свои недочёты. После отбоя, конечно, часть освещения гасили. Но в обычное время вся казарма довольно неплохо освещалась от больших подвесных ламп, что работали на древесном спирте. Это позволяло и форму починить, и оружие почистить, и так далее. Не дневное освещение, конечно, но вполне приемлемое – всяко лучше лучины или свечи.