Прикованная - Лирон Наталия - Страница 8

– Ничего страшного, Елена, вы же не знали – так вас отвезти туда, откуда забрал?

– Э-э-э… – Она всё ещё была под впечатлением. – Да-да, пожалуйста. Домой. Хотя… – Она задумалась.

Машина стояла на светофоре, по крыше барабанил дождь, по вечернему небу полз морозный туман, Елене совсем не хотелось домой.

– Вы знаете, вечер такой странный, – сейчас она пожалела, что не села на переднее сиденье, – может быть, мы можем просто немного покататься по городу. Я люблю вечерний Петербург. Вы не волнуйтесь, я заплачу.

Он весело хмыкнул:

– Заплатите? Это внушает оптимизм. Если хотите, заплати́те, конечно, но это необязательно. Куда бы вы хотели поехать?

– Гм… наверное, буду банальной – Невский, Петроградка, набережные, хочется постоять у воды, пока река не замёрзла.

– Отлично! – Он свернул на тихую улочку.

Елена смотрела в его седоватый затылок и ухо, ворот рубахи. Она даже не видела его лица полностью – только в зеркале и в профиль.

Поток машин чуть поредел, Невский парадно светился огнями, Елена, откинувшись на спинку сиденья, разглядывала дома и идущих под зонтами людей. Ей казалось, что она плывёт в этой машине, будто в лодке, ей было здесь тепло и уютно, хотелось прислониться к окну, глядеть на пролетающую за окном жизнь и плыть. Плыть и плыть.

– Ещё одно моё любимое место, – Глеб кивнул в окно, – потрясающие стейки!

Елена вглядывалась в зернистое от капель стекло, пытаясь понять, что он имеет в виду.

– Испанский ресторан «Лас Торрес», – он чуть притормозил, – справа, почти проехали.

– Никогда не была. – Она задумалась.

– Непременно стоит.

Елене нравилась его неназойливость.

– Глеб, скажите, а вы кто? – Она не знала, как спросить. – Вы же не просто водитель «Убера»?

– Как видите, водитель. – Он коротко засмеялся.

– На этой машине? – Ей хотелось быть деликатной, но одолевало любопытство.

Почему мужик на «Лексусе», в хорошей рубашке возит пассажиров?

– У меня есть ещё одна, – он повёл плечом, – но она для работы на «Убере» подходит ещё меньше.

Они остановились недалеко от Охтинского моста.

Елена всмотрелась в мерцающие огоньки:

– Красиво! Кажется, дождь почти закончился, я бы хотела немного прогуляться, составите компанию? – Было странно, что предлагает она.

– С радостью, – он открыл дверцу, – пройдёмся по мосту?

Елена вылезла из машины.

Выйдя, он достал из багажника пальто и шарф – оделся.

– А вы высокий. – Елена смерила его взглядом.

– Точно, – откликнулся он.

В свете фонарей блеснули короткие, седые на висках волосы. Ровные брови, открытый лоб. «Приятное лицо», – решила Елена. Может быть, чуть приподнятые скулы и длинноватый нос, но это его совсем не портило. И пальто, и шарф вполне соответствовали «Лексусу», но никак не вязались с образом «водителя “Убера”».

Он смотрел на неё, чуть прищуриваясь от яркого фонарного света, замечая, как она его разглядывает, Елена это поняла и смутилась.

– Пройдёмся? – Глеб предложил ей руку.

Рукой он тихонько перебирает мне волосы, потом проводит старым деревянным гребнем. Снова и снова. Я закрываю глаза, не позволяя себе вспомнить, что когда-то причёсывалась сама.

– Мамочка, мамочка, я так тебя люблю! – он талдычит одно и то же.

Мы сидим на веранде, ещё один наш обычный ритуал, который нужно просто перетерпеть.

– Я привезу Машу в следующие выходные. Вот увидишь, она тебе понравится! – Гребешок замирает над моей головой. – Только ты должна мне обещать…

– Конечно, дорогой, всё что угодно. – Я не улыбаюсь, потому что он сидит позади и не видит моего лица.

– Мы будем в гостиной, мама, – строго говорит он, – и выйдем на веранду. Будет много незнакомых вещей. Будет много опасных вещей, мама! И я надеюсь, ты меня не подведёшь! Мы же больше не будем ссориться, да?

– Ну что ты! – Мой голос слаще того варенья, которое он привёз. – Я уже давно всё поняла, и мы теперь больше никогда не будем ссориться.

– Вот и хорошо, – он обходит стул и встречается со мной взглядом, – иначе мне придётся снова давать тебе лекарство. А может быть, и Маше.

Я стискиваю челюсти. Конечно, я это знаю. Откуда бы мне было этого не знать.

– Всё будет хорошо, сынок, не о чем беспокоиться. – Я и вида не подала.

– Я знаю, что могу на тебя рассчитывать. – Он оглядел меня с головы до ног.

Тёмно-синяя юбка почти до пола, лёгкие мокасины, просторная вязаная кофта, накинутая поверх блузки, – к вечеру холодает. И некрашеные волосы с обнажившейся сединой отрасли за время моего заточения, я завязываю их узлом и убираю в кичку, как он просит, и терпеть этого не могу.

– Я тебе принесу книгу, хочешь ещё чаю? – Он уже подходит к двери.

– Да-да, пожалуйста, принеси ещё чаю, попью с вареньем.

Это самое любимое время, пока он загружает в холодильник продукты, проверяет камеры и осматривает моё немудрёное жилище: я могу в одиночестве почитать книгу, глядя на догорающий закат.

Люди не умеют ценить то, чего им не довелось лишиться. Одиночество – это великий дар и благодать.

Он приносит чай, книгу, накидывает мне шаль на плечи и быстро уходит обратно, похлопав меня по плечу:

– Не скучай, я скоро.

Дверь за ним закрывается, мой взгляд скользит вниз, на ступеньки. Что это? Что там лежит? Я напрягаю глаза – на нижней ступеньке у самого края лежит маленькая канцелярская скрепка. Скрепка!

Наручник на длинной цепи, но всё равно мне не дотянуться, а даже если и дотянуться, две камеры смотрят на меня с разных сторон. Чёрт! Я отворачиваюсь от крыльца и утыкаюсь носом в книгу, не видя страниц. А через полчаса, когда все дела закончены, он садится рядом, и какое-то время мы просто находимся бок о бок. Я терплю его присутствие, я хочу его присутствия. И мне грустно, когда он встаёт и говорит:

– Мне пора, мам.

– Заскочишь в середине недели? – спрашиваю с надеждой.

– Постараюсь, но ты же знаешь, у меня много работы. – Он забирает у меня шаль.

– Знаю-знаю. – Жду, пока он отстегивает наручник, и мы двигаемся к дому.

Возле самого порога я оборачиваюсь, делая вид, что ищу что-то глазами.

– Что? – Он оборачивается тоже.

Я делаю ещё шаг, не глядя и спотыкаясь, падаю коленями на ступени, ударяюсь локтем…

– Мамочка! – Он тут же ко мне подскакивает. – Что ты? Что?

– Прости, просто не заметила, куда иду, хотела посмотреть, не оставила ли книгу на столе. – Я потираю ушибленный локоть.

Это откровенное враньё, но ничего лучше я не придумала.

– Книга у меня в руках, – он подозрительно на меня смотрит, – ты ударилась?

Я показываю на колени, он задирает юбку и осматривает их:

– Да, похоже, синяки будут, ох как некрасиво!

Ему не нравится, если со мной случается что-то, не вписывающееся в его представления об идеальной матери.

В коридоре я приседаю, чтобы он меня отстегнул, и сердце моё наполняется музыкой, я пытаюсь сдержать улыбку. В правой мокасине, под пяткой, я несу к себе в подвал сокровище. Простую канцелярскую скрепку.

И уже этой ночью, лёжа под кроватью, я пытаюсь ослабить винты, впихивая между скобой и балкой носовой платок, скрученный в жгут, чтобы потом работать им как рычагом, отгибая скобу. Я пробую втиснуть скрепку в паз винта как отвёртку – отлично, работает!

Радость ликования горячая, как недоступный мне грог. Ш-ш-ш… тихо-тихо. Завтра продолжу, пора выбираться наверх, пока моё отсутствие не стало заметным.

Приходится всё делать на ощупь, в полутемноте подвальной ночи. Четыре ночника по периметру слабо освещают комнату. И конечно, действовать осторожно и медленно, чтобы не сломать своё драгоценное орудие.

«Сломалась уже совсем, да и ладно». – Елена посмотрела на ручку джезвы и продолжила напевать под нос какую-то дурацкую мелодию, подёргивая плечами в такт: хоп, хей, ла-ла-лей, насыпала кофе, бросила щепотку кардамона и поставила на огонь.