Прикованная - Лирон Наталия - Страница 4

– И я буду бесконечно вам благодарен! – Он понял, что врач заметила его волнение, и постарался его скрыть, от чего засмущался, подёргивая дужку очков, и покраснел.

Это смущение ему очень шло.

– Всё будет хорошо, – доктор коротко кивнула, – через пару часов я к вам выйду.

Когда она вошла в операционную, пациентка уже лежала на столе. Ещё в сознании, под лёгким седативным препаратом.

– Как там мой мальчик? – тихим голосом спросила Светлана Леонидовна.

– Переживает за вас очень, – Елена улыбнулась, – немногие сыновья так волнуются за своих мам.

Она всегда старалась разговаривать с пациентами мягко и спокойно, давая понять, что волноваться не о чем, настрой самого пациента – уже половина дела.

– Он такой, – пациентка покачала головой, – всегда со мной и в горестях, и в радостях, когда я болею, лечит меня, заботится. Никогда не оставляет и не бросает, как другие дети.

– И это хорошо. – Доктор отошла на шаг.

Пришёл анестезиолог, пациентка благополучно уснула, Елена коротко кивнула ассистенту, тот махнул медсестре, и послышались первые аккорды орга́на.

Как зав отделением она ввела такую моду, и теперь каждый хирург волен был слушать ту музыку, которая помогала сосредоточиться. У самой заведующей Бах чередовался с «Пинк Флойдом» и «Металликой» в произвольном порядке.

– Что-то давление падает, – анестезиолог Миша глянул на датчики, – что там у тебя, Лен?

– Гм… подержи… – она оставила инструменты ассистенту и вынула руки из полости. – Сколько?

– Восемьдесят на пятьдесят пять, давай-ка эпинефрина подколю, – он набрал шприц и кивнул на мешок, – второй литр лью.

– Скоро закончу. – Елена посмотрела на него поверх очков и вернулась к больной.

Неприятный холодок пробежал по спине, она вспомнила голубые глаза сына пациентки, его нервно подрагивающие пальцы и отмахнулась – всё хорошо, работаем.

– У тебя там кровотечения нет? – Анестезиолог достал другой шприц. – До адреналина доводить не хочется.

– Пульс? – Елена посмотрела на датчики, потом на ассистента, протянула руку медсестре. – Москит. Только тахикардии нам не хватало.

– Да, похоже, брадикардия, – Михаил кивнул на вяло пиликающий датчик, – подстегну сердце.

Елена поджала губы, как всегда делала, когда нервничала, и обратилась к медсестре:

– Выключи музыку.

Стало тихо. В этой сгустившейся тишине звуки обрели объём и резкость: лязгали металлические инструменты, слышалось дыхание людей, пиликанье аппаратов, и сквозь ржавый запах крови и свежий – спирта трафаретно проступали минуты, наполненные чужой жизнью. Перед глазами снова всплыл образ Вадима, растерянно мнущего переносицу.

– Лен, ищи кровотечение. – Анестезиолог вколол в резинку капельницы иглу. – Достаю адреналин, я не думаю, что это сердце.

Он сидел на том же месте, бледный, в отглаженной рубашечке и очочках, а когда увидел её, встал навстречу.

– К-как? Как всё прошло, больше четырёх часов, я уже…

Елена подавила желание сесть рядом с ним.

– Ваша мама в реанимации, но пугаться не нужно, во время операции возникли незначительные осложнения, но мы с ними справились, беспокоиться не о чем… Мастэктомия правой молочной железы прошла успешно. Сейчас пациентка спит, к ней нельзя, приходите завтра утром. Если всё будет хорошо, то завтра мы переведём её в отделение и вы навестите её.

Елена собиралась уйти, но наткнулась на его взгляд:

– Сегодня.

– Что? – Она не поняла.

Он смотрел внимательно и неотрывно, так, что она смутилась.

– Буквально на минуту. Но… сегодня, – в его глазах была невероятная настойчивость и мольба одновременно, – ничего страшного ведь не случится, правда? Мне нужно её увидеть, – он улыбнулся, скользнув по Елене взглядом, и понизил голос: – Пожалуйста, дорогой доктор, я вас очень прошу.

Не в её характере было нарушать правила, но в его глазах было что-то такое, что она невольно заулыбалась в ответ:

– Хорошо, но только на минуту.

Дойдя до белой двери, над которой было написано крупными красными буквами: «Реанимация», они остановились.

– Две минуты. – Елена посмотрела на него строго.

Он ничего не ответил, а просто вошёл, она за ним.

В одной большой палате, на кроватях, кое- где отделённых шторками, лежали мужчины и женщины, и их единственной целью было одно – выжить.

Они подошли к крайней койке.

Женщина спала после наркоза. Она была похожа на подтаявший весенний сугроб, желтоватый и обмякший, кисть безвольно свесилась, будто стекла с кровати.

– Мамочка. – Вадим сделал к ней шаг, присел рядом, взял вялую кисть и поцеловал, потом приложил к своей щеке.

Елена отвернулась – ей было неловко от чужой откровенности, и она отошла подальше, чтобы его не смущать и не смущаться самой, а через несколько минут обернулась.

Он уже стоял возле неё.

Собранный, подтянутый:

– С мамой всё будет хорошо?

– Я очень на это надеюсь.

Когда они вышли, Вадим остановился:

– Кажется, вы не только замечательный врач, но и очень чуткий человек.

Она стушевалась:

– Пойдёмте, я вас выведу через приёмный покой.

– Я выйду, не волнуйтесь. – Он достал из кармана купюры: – Возьмите.

– Нет, – Елена сделала шаг назад, – я не возьму, да и это очень много!

Вадим хмыкнул, лицо его озарила солнечная улыбка:

– Да бросьте. – Он ловко разделил денежный веер пополам. – А так? – и фактически вкладывал банкноты в её ладонь. – Не отказывайтесь, я просто хочу вас искренне отблагодарить.

Елена автоматически взяла деньги, покачала головой и сунула пачку в карман халата:

– Спасибо, но…

– Вот и славно! – Вадим неожиданно подмигнул. – Увидимся завтра, доктор. – Он сделал несколько шагов по коридору, обернулся. – Принесу вам коньяк. Французский.

Елена смутилась от его дерзости и уже готова была сказать ему что-то резкое, как он её опередил.

– Не сердитесь, – он стоял, попадая в коридорный луч света, который золотил его светлые волосы и ресницы, – я совсем не хотел вас обидеть, до завтра.

Злость испарилась, и она чуть не подмигнула ему в ответ, словно принимая игру, мысленно одёрнула себя и пошла в кабинет.

Третья операция отменилась, она могла идти домой. «Несуразный какой-то день, – она потрогала в кармане плотную гербовую бумагу, – чёрт, наверное, не стоило брать деньги. Интересно, там сколько?»

Сколько времени прошло с того момента, как он видел меня? Я стараюсь двигаться сонно и медленно, сегодня снова идёт дождь, судя по грязноватой заоконной сизости, небо затянуто тучами. Окна высоко, и я вижу только квадратики неба.

– Пойду подремлю немного, милый, – говорю дежурную фразу. – Когда ты приедешь, дорогой?

Динамики молчат.

Я беру со стеллажа первую попавшуюся книжку и, позвякивая цепью по ковру, иду в кровать.

Книгой оказывается булгаковская «Белая гвардия», которую я знала почти наизусть. Размеренно перелистывая страницы, я напряжённо вслушиваюсь, ожидая едва уловимого щелчка. Ну же, давай… тебе же нужно что-то делать, работать, есть, спать, давай…

Перед завтраком я как бы случайно набросала поверх одеяла разные вещи, создавая иллюзию хаотичности, и незаметно положила одну из двух подушек под одеяло. Я утыкаю коту под нос Булгакова и, прикрываясь покрывалом, медленно съезжаю под кровать, продолжая прислушиваться. В сердце закрадывается сомнение – может быть, он просто потешается надо мной, позволяя мне валяться под пыльной кроватью и наблюдая, что я буду делать?

А я ничего не делаю. Просто лежу, глядя в деревянные рейки, и… замечаю, что возле изголовья кроватное дно держат три большие металлические скобы.

Мозг мгновенно заработал в ускоренном режиме: если одну скобу отогнуть, выкрутить, распрямить и заточить, получится небольшой ножик, а если заострить – шило. Подтянувшись, я ощупываю скобу со всех сторон – она прикручена к основной кроватной балке двумя болтами сверху и снизу и сидит крепко. Я шарю руками по холодному металлу, моргая в пыльных сумерках, изучая крепления скобы, пробуя на прочность. Я придумаю, я что-нибудь придумаю.