Государство против революции - Крашенинников Павел Владимирович - Страница 11

Путем растворения активистов-общественников в серой массе маргиналов, запрета на фракционную деятельность, внедрения «назначенчества» вместо выборности партийных секретарей, ужесточения Устава партии и всякого рода процедурных и политтехнологических уловок в ходе выборов на партконференции и съезды аппаратчики одержали сокрушительную победу над общественниками. Иначе и не могло быть, исходя из сущности этих противоборствующих сторон.

В то же время стать партией исключительно бюрократов, этаким орденом, ВКП (б) тоже не могла. Без огромного количества рядовых, не обремененных партийными должностями коммунистов, находящихся во всех порах социума, управляющие сигналы верхушки повисли бы в воздухе. Необходимо было превратить их всех в послушных исполнителей решений суверена, не задающих ненужных вопросов.

Однако оставались еще авторитетные профессиональные революционеры, которые в силу своего громадного опыта по свержению законной власти теоретически могли подорвать всевластие партийной бюрократии. Именно у них аппарат должен был отобрать право на модернизационную риторику, на которой зиждилась легитимность партии, а значит, и партийной бюрократии.

Укрощение строптивых

Борьба за власть в партии в значительной мере осложнялась личным соперничеством между лидерами революции.

В советских канонических текстах вроде «Краткого курса истории ВКП (б)»[63] и последующих учебников по истории КПСС эта борьба представлялась в виде конкуренции идей по поводу дальнейшего развития страны. На самом деле внутрипартийные дебаты и борьба за власть между конкретными персонами были тесно взаимосвязаны, и отличить одно от другого практически невозможно.

Когда в конце 1922 года стало ясно, что Владимир Ильич Ленин уходит в вечность, вопрос о том, кто займет освободившееся место вождя, встал в полный рост.

Будучи основателем Учения, Владимир Ильич олицетворял легитимность, а в качестве главы исполнительной власти – легальность Советской власти. Во время Гражданской войны вторым признанным вождем революции был Лев Давидович Троцкий – не менее доктринированный и куда более харизматичный деятель революции, организатор Октябрьского переворота и вождь Красной Армии, силой устанавливавшей новую государственность.

Ленин и Троцкий были фанатиками коммунистической идеи и старались во что бы то ни стало воплотить ее в жизнь, а для шедших за ними практиков эти идеи были не более чем крайне эффективным методом завоевания и удержания власти. После смерти Ленина главными претендентами на роль двух новоявленных вождей революции были Зиновьев и Каменев.

Хотя в условиях мирного времени Лев Давидович растерял свой ореол революционного монстра, тем не менее именно он представлял главную опасность, поскольку его популярность среди коммунистов была еще велика.

Троцкий был настолько упертым догматиком марксистско-ленинского учения, что никакие доводы здравого смысла не могли его смутить. Он отрицал возможность «построения социализма в отдельно взятой стране» не столько потому, что капиталистическое окружение подавит его силой оружия, сколько потому, что в условиях изоляции без постоянной экспансии социализм падет от руки мещанства с его стремлением к спокойной и мирной жизни и разлагающим влиянием на революционные массы[64]. Троцкий был знаменем коммунистов, не признавших НЭП и настаивавших на силовых методах построения социализма.

Остальным членам Политбюро, которые уже присиделись в теплых аппаратных креслах и мечтали наконец-то обрести спокойную жизнь и полагавшиеся им награды за бурную революционную деятельность, все это сильно не нравилось. Особенно Зиновьеву, который претендовал на роль идеолога партии. Не случайно, как мы уже упоминали, пресловутая тройка взялась за удушение несистемного элемента бюрократическими методами. К тому же Лев Давидович был высокомерен, заносчив, склонен к скандалам и истерикам, что явно не прибавляло ему любви со стороны многих членов ЦК. Так что укрощение строптивого противника захвата партии аппаратом было лишь вопросом времени.

Дискредитация оппонентов с помощью компромата, плохо отличимого от клеветы, основанного на иезуитской интерпретации давно известных фактов, ленинские записки, собранные отовсюду, в которых вождь критиковал соратников, – все шло в дело. Оппонент обвинялся в каком-то уклоне (правом, левом, кулацком, недооценке чего-то, переоценке, забвении чего-то, отступлении от заветов Ильича и т. д.), а на самом деле все это было чистым словоблудием. Причем, победив противника, Сталин порой сейчас же без всякого стеснения принимал его точку зрения, которая только что объявлялась преступной, меньшевистской, кулацкой и т. д.

Тайный сбор информации о видных деятелях партии и правительства с целью манипулирования ими был поставлен на твердую техническую основу. В частности, «вертушки», установленные для высших руководителей, прослушивались «специалистами», и доклады шли Сталину.

Еще интереснее была технология выявления отношения коммунистов к своим вождям. На съездах ВКП (б) избирались составы ЦК, ЦКК, Центральной ревизионной комиссии. Голосовали списком, предложенным Центральным Комитетом и руководителями крупнейших делегаций. Каждый делегат при тайном голосовании имел право вычеркнуть из списка любую фамилию и заменить ее другой по своему выбору, которую он должен написать своей рукой. Однако при регистрации каждый делегат заполнял длиннющую анкету, тоже, разумеется, собственноручно. Сравнение бюллетеней для голосования с анкетами позволяло специально обученному графологу из ОГПУ определить, кто проголосовал против Сталина, Троцкого, Зиновьева и пр.[65] В особенности, конечно, кто скрытый враг Сталина[66]. Но и списки недоброжелателей остальных вождей находили свое применение.

Что касается лицемерия, лжи и провокаций, то такие приемчики внутрипартийной борьбы для большевиков были в порядке вещей еще с дореволюционных времен, так что упрекать в них одного Иосифа Виссарионовича было бы несправедливо.

Вместе с тем Сталин в силу объективных и субъективных обстоятельств стал главным вдохновителем ползучего захвата власти аппаратом. Иосиф Виссарионович выступил глашатаем перемен. Еще 17 июня 1924 года на курсах секретарей уездных комитетов при ЦК Сталин сделал доклад, в котором довольно ясно объявил будущим аппаратчикам, что диктатура пролетариата сейчас, в сущности, заменяется диктатурой партии – читай партаппарата. Это совершенно честное заявление было лицемерно осуждено членами Политбюро как явно ошибочное. Понятно, что никто из них в эту самую диктатуру пролетариата давно, а может, и никогда не верил, но признаться в своих властолюбивых намерениях они опасались, чтобы заранее не подставляться[67].