Полковник Гуров. Компиляция (сборник) (СИ) - Леонов Николай Иванович - Страница 1542

Матери Краснощекова Марии Ивановне по документам было всего 64 года, но выглядела она старухой. Седые сухие волосы топорщились, кожа на лице и шее была дряблая. Но самое главное – это безжизненные глаза. Белесые мутные старческие глаза. Когда она увидела красную книжечку с надписью МВД, которую ей протянул Крячко, то в глазах сразу стали собираться слезы. Но лицо женщины оставалось все таким же безучастным. И во всем ее облике была только усталость, обреченность, безысходность и глухая, глубоко запрятанная материнская боль.

– Ну-ну. – Крячко взял женщину обеими руками за плечи и повел в комнату. – Ничего страшного не случилось. Просто мы хотели увидеть вашего сына Всеволода. Поговорить с ним хотели. Чего же вы сразу плакать, Мария Ивановна…

Гуров вошел в квартиру следом, осмотрелся по сторонам, слушая увещевания напарника краем уха, и сразу понял, что никакого Севы Краснощекова по кличке Сова они тут не найдут. Ни сегодня, ни завтра, ни через месяц. Нет его тут, и давно не было. Может, с того самого дня, как он освободился после второй ходки. А может, пожил с годок, пока осматривался и прикидывал, к какому прибыльному делу приобщиться, чтобы поменьше работать, да побольше иметь.

Он открыл тумбочку и увидел старые, слежавшиеся в плоские пыльные блины мужские тапочки. Да их не то что не надевали, их отсюда пару лет и не доставали. И в ванной комнате ничего не напоминало о мужчине в доме.

На вешалке в коридоре, в шифоньере в комнате тоже мужских вещей было минимум. Старые, застиранные, непригодные к носке рубашки, пиджак и рваная, но аккуратно зашитая куртка. Все это хранилось бережно, как память о сыне, который канул, исчез, растворился в окружающем мире. И ведь знает мать, что живой, а все равно как умер для нее. Вот и плачет периодически в рукав этого пиджака в прихожей, да в воротники рубашек, в которых уже и запаха сыночка Севы не сохранилось.

– И когда же он к вам, Мария Ивановна, приходил в последний раз? – спрашивал Крячко женщину, сидя с ней рядом на диване и заглядывая ей в глаза.

– Да уж года три, наверное… – тихо отвечала она, промакивая глаза платочком. – Как освободился во второй раз, так и пожил всего ничего. С полгодика, может, и пожил, а потом стал пропадать, уходить на несколько дней, а потом совсем не вернулся. Кто из соседок увидит, так придут, расскажут, мол, жив твой, видели его на днях тут…

– Как же он так? – непонимающе крутил Крячко головой. – Ведь вы ему мать, ведь вы же его вырастили, передачи носили, посылки слали.

Гуров присел на край полированного стола и слушал привычную, хорошо знакомую за годы службы историю. Историю, как мать потеряла живого сына. Как не уследила за ним еще в школе, как бросил он школу и ушел в училище, как не закончил и попал в колонию в девятнадцать лет. И все это время она винила себя в том, что недодала, недовоспитала, не объяснила чего-то важного, нужного, что сделало бы из него человека. И как контакт, потерянный еще в школьные годы, превратился у парня в стойкое раздражение при виде этой унылой, вечно ноющей, вечно со слезами на глазах матери, от которой всегда пахло корвалолом и валерьянкой. А где-то рядом были удачливые дружки и рассказы о вольготной сытой жизни, если фарт будет. Все как всегда. Фарт был, но недолго. И снова загремел Краснощеков в колонию. Теперь уже не за то, что обирал мелких предпринимателей и лоточников. Теперь он уже попытался создать аферу поинтереснее. Ничем не брезговал Сова. Ловила его ребятня на трассах перегонщиков подержанных машин из Германии, отбирали деньги, машины. Перебивали номера, изготавливали липовые документы и продавали в Казахстан, на Кавказ, в Среднюю Азию. Квартиры продавали при живых хозяевах, выпихнутых на улицу в картонные городки к бомжам.

И снова Краснощекова взяли, и снова СИЗО, пересылка, решетки в вагоне и колония. И снова он вернулся, поморщился, глядя на мать с ее постоянным нытьем. Замкнулся, оскалился и стал придумывать, как наладить что-нибудь похитрее, чтобы больше не попасться. А чтобы тебя не тронули, нужно зацепить кого-то из власти. Те и сами не утонут, и его утопить не дадут, повязаны ведь будут. Это он раньше по молодости не понимал, а теперь хорошо осознал, что неприкасаемые те, кто у власти. А ты хоть трижды вором в законе будь, тебя все едино свалят. Не те, так эти. И ушел он в один прекрасный день из дома по делу и… как-то так получилось, что больше не вернулся. Незачем ему было возвращаться.

Так это или не совсем так, из рассказа матери понять было сложно, но опыт и очень долгие годы общения с подобными Краснощекову типами доказывали, что все было примерно так. И что Сева по кличке Сова не угомонился и продолжает и будет продолжать свои криминальные делишки. Вопрос в другом: а имеет ли он отношение к тем делам, что расследуют Крячко и Гуров?

Когда сыщики возвращались к себе в Управление, позвонил Орлов. Судя по возбужденному голосу и торопливой речи, чего Гуров от своего старого друга и начальника не слышал уже давно, информация была важной. Более того, генерал Орлов успел ее осмыслить, проанализировать и составить у себя в голове план действий.

– Лев, вы где там со Станиславом?

– Возвращаемся. Встречались с матерью Краснощекова, он одноклассник Свечникова, они дружили в школе. Ты тоже считаешь, что зря…

– Вот что! – решительно прервал его Орлов. – Я посылал ребят в больницу к Хлебникову. Он узнал Краснощекова. Именно Краснощеков давал им задание. Правда, он его знает по кличке Сова.

– Значит, связаны они все-таки, – облегченно вздохнул Гуров.

– Это еще не все. Максимов, дотошная душа, нашел из имеющихся снимков Свечникова, сделанных «наружниками», тот, на котором Свечников встречается с Краснощековым.

– Стас, стой! – выкрикнул Гуров и замахал Крячко свободной рукой. – Они в контакте.

– Кто? – на всякий случай спросил Крячко, прижимаясь к тротуару.

– Краснощеков и Свечников, – буркнул Лев, включил на телефоне внешний микрофон, чтобы Крячко слышал их разговор, и снова стал требовать от Орлова: – А откуда ясно, что они встречались, что это не случайно, что они вообще поддерживают контакт?

– Сначала мы тоже сомневались, потому что на фото был снят Свечников, за которым плечо в плечо идет Краснощеков. Потом уже компьютерная программа перебирала фотографии в поисках оцифрованной внешности Краснощекова и нашла. Свечников выходил из темно-синего «Логана». Сам понимаешь, что эта машина не его класса, и в наше время заказать такси легче и дешевле, чем ловить частника. Да и опасно, можно ведь на неприятности нарваться. Увеличили изображение и поймали в зеркале заднего вида лицо Краснощекова.

– И что, номер машины есть?

– А ты думал, мы тут в ваше отсутствие баклуши бьем? Есть, пиши и номер, и адрес хозяйки машины. Кстати, по сравнению панорамы улиц Максимов определил, что Краснощеков высаживал Свечникова в квартале от его офиса.

Наконец Орлов отключился, а Крячко внимательно посмотрел на адрес. Зеленоград. В принципе, ехать меньше часа. А тем более теперь, когда рядом с непонятной фигурой Бориса Свечникова вдруг замаячила мрачная тень уголовника Краснощекова. Да еще отдающего приказания киллерам убить курьера с деньгами.

– Надо к ней срочно ехать, к этой Молчановой, – кивнул Крячко на блокнот, в котором Гуров записал данные. – Ей тридцать восемь лет, вполне может быть его любовницей, сожительницей. Я бы не стал сразу ее рисовать подельницей. Может, сейчас объявить машину в розыск?

– Нет, – возразил Гуров. – А вдруг за рулем окажется она, эта Молчанова? Только перепугаем всех, засветимся со своим интересом. Он все поймет и скроется. Нет, сначала переговорим с ней, а потом решим. Вдруг она ничего не знает о преступлениях, вдруг она будет на нашей стороне?

– Ладно, тебе решать, – хмыкнул Крячко и снова завел мотор.

Нужную улицу в Зеленограде они нашли быстро по навигатору. Это оказалась часть города с частным сектором. Сыщики медленно проехали мимо нужного дома. Разномастные заборы, от кирпичных до старых, из сетки-рабицы. Дом 17 имел бетонный фигурный сборный забор. Не очень высокий, поэтому было хорошо видно, как молодая женщина моет окно в доме. Добротный дом белого кирпича, одноэтажный, но не менее трех комнат.