Помещик. Том 4. Сотник - - Страница 12

– Доминиканцы из-за своей лени, нерешительности и бездеятельности довели до того, что в Московии начались волнения верующих. Их подначивают еретики-протестанты, грозя обратить всю Московию в свою ересь. А это ставит под угрозу не только нашу миссию в Литве, но и в сложное положение Польшу с Ливонией.

Юлий медленно осмотрел Игнатия с головы до ног. Молча. Он неохотно обдумывал, что тому сказать, но ничего не шло в голову. А Лойола, чуть помолчав, продолжил:

– Если мы не предпримем сейчас самых решительных действий, то потеряем Польшу с Ливонией и поставим Священную Римскую Империю в очень сложное положение. Ибо северные еретики получат мощную поддержку с востока. Честные католики окажутся в крайне опасном положении. Доминиканцы…

– Что доминиканцы? – перебил его Юлий. – Они опять тебе угрожали? Не отрицай. Я ведаю, что брат Доминик навещал недавно вашу резиденцию.

– Они угрожали не мне, – максимально вежливо ответил Игнатий Лойола. – Они угрожали всей Католической церкви, настаивая на том, чтобы я замолчал. Чтобы не смел бить тревогу и позорить их. Пожар ереси меж тем разгорается с новой силой.

– Я понял тебя. Ступай, – произнёс Папа.

– Но…

– Мне нужно подумать.

Игнатий несколько секунд помедлил, переваривая сказанное. Поклонился. Вежливо попрощался. И покинул понтифика. Хотя у него внутри всё клокотало. Папа ведь всё знал и даже не пытался что-либо сделать. Да и вообще вёл себя так, словно ничего не произошло…

Однако ушёл Лойола недалеко. Его догнал кардинал Джанпьетро Карафа. Уже весьма старый, но всё ещё чрезвычайно энергичный человек, поставивший в своё время инквизицию в Испании на новый, системный уровень. Фанатик, получивший прекрасное богословское образование. А также основатель Ордена театинцев, цель которого заключалась в борьбе с ересью и духовным обновлением служителей Церкви…

Весной 1555 года он станет Папой Павлом IV, который прославится как жёсткий, решительный и безжалостный понтифик. Грубый и безудержный, он быстро сумеет всех довести до белого каления. Настолько, что после смерти Карафы на двери его врача жители Рима напишут: «Спаситель отечества». Да и умрёт он в оригинальной истории довольно занятно – во время очередного призыва своего окружения к борьбе с ересью. В 83 года. Видимо, сердце не выдержало переполнявших его вполне искренних, но совершенно деструктивных чувств.

Однако всего этого о будущем ни Карафа, ни Игнатий не знали. Пока на осень 1554 года Джанпьетро был всего лишь одним из самых радикальных и влиятельных среди кардиналов. Человеком, за которым стоял очень деятельный и влиятельный в Италии орден фанатиков, вся испанская инквизиция, даже несмотря на формальное её подчинение доминиканцам, и многие иные радикально настроенные католики…

– Мне передали ваш разговор. Всё настолько плохо? – спросил он Лойолу.

– Если бы я сомневался в этом, то не донёс до Его ушей свои слова. Мы стоим на пороге новой катастрофы. Ты же знаешь, что Император в осаде. На него давят еретики с севера, османы – с юга, французы с запада. Если еретики получат поддержку со сторону Польши, Литвы и Московии Империя падёт. А вместе с ней падёт и поддержка католичества в её землях. Что будет дальше, не хочу даже представлять…

– Это как-то касается той истории с якобы воскресшим у схизматиков? – помрачнев, спросил Карафа. Описанные Игнатием перспективы его тоже ничуть не обрадовали.

– Мне сказали, что доминиканцы отправляли в Тулу брата Себастьяна, и он в полной мере убедился в правдивости слухов. Он уверен в том, что Андреа из Тулы есть возрождение Всеслава из Полоцка. Ты знаешь – у меня много вопросов к доминиканцам. Но как им не верить в таком вопросе? Ведь в их интересах говорить обратное!

– Плохо дело, – кивнул Карафа. – Неужели этот Андреа и еретики заодно?

– Полагаю, что прохвосты-еретики просто воспользовались благими делами Андреа. А он совершил как минимум одно чудо. Слышал ли? Он убедил словами влиятельных людей города Тулы простить долги своим должникам. Зная натуру человека, мню, сие есть чудо куда более немыслимое, чем даже хождение по воде.

– Не богохульствуй!

– Истину тебе говорю – я не знаю ни одного города, где влиятельные горожане простят должникам своим. Даже если истово верят в Христа.

Карафа помолчал. Пожевал губами. И, наверное, после минуты молчания спросил:

– А его слова – правда?

– Какие?

– То, что он сказывал про католиков.

– О том, что принцип единства Империи утрачен? О том, что Папе нет дела ни до чего, кроме возни в Италии? О том, что протестанты лезут отовсюду и попытка заткнуть им рот только всё усугубляет? Да. Это он сказал. Но в чем из этих слов он погрешил против правды?

– Проклятье! Всё катится в бездну! – прорычал Карафа. – Что ты предлагаешь?

– Действовать. Быстро и решительно, – твёрдо и порывисто произнёс Игнатий…

Иоанн Васильевич подъезжал к Москве со смешанными чувствами. Супруга его постоянно писала, сообщая о всём, что творится в городе. И даже о том, что митрополит был вынужден тайно прятаться в государевом тереме. Просто для того, чтобы спастись от толпы. И многое другое, описывая буквально каждый значимый шаг в городе. Однако то, что произошло, Государя удивило до крайности. Потому что на окраине ему навстречу вышел крестный ход с иконами, крестами и песнопениями духовного толка…

– Что здесь происходит? – спросил Царь, выехав вперёд.

– Ласковый наш! Защитник наш! Здравия тебе, Царь-батюшка! Вернулся на радость нам! – начал своё выступление протопоп Сильвестр, что возглавлял этот крестный ход.

Упал на колени и затянул «Боже Царя храни». Ту самую редакцию, что годом ранее Андрей представлял Иоанну Васильевичу. Особого хода она не получила по скромности Государя. Однако кое-кто из бояр да слуг дворцовых о ней ведал. Вот и выдал её Сильвестру. А он не будь дураком – воспользовался в подходящий момент.

Начал он петь. А вслед за ним стал подтягиваться и остальной люд, накрученный им и его сподвижниками. И петь эти слова. Отчего Царь немало растерялся. Особенно когда кое-кто из поместной московской службы начал слова подхватывать…

Спели.

И тут Сильвестр подполз к коню Иоанна Васильевича и в стилистике Степана из Хитропоповки начал причитать, вещая о притеснениях великих, что творил митрополит «и свора его». А народ ему поддакивал. Гудел. Шумел…

Ловушка.

Простая и достаточно действенная.

Иоанн Васильевич прекрасно осознал, что Сильвестр сделал его заложником положения. Но сделать с этим ничего не мог, из-за чего, явившись в свои покои, был вынужден отдать приказ об аресте митрополита и его людей…

– Прости, – тихо буркнул Царь Макарию, когда вечером того же дня зашёл к нему в импровизированную камеру, в роли которой выступали довольно просторные и удобные палаты со всем необходимым. Но тот ничего не ответил ему. Отвернулся и уставился в маленькое духовое окошко, продолжив беззвучно шевелить губами и постукивать костяшками чёток. Молился ли он на самом деле или нет – неясно. Однако он всем своим видом дал понять – ему не до Царя, есть дела и поважнее.

А зря.

Очень зря.

Потому что Иоанна свет Васильевича это задело. Поругал бы – и то лучше было. Но нет. Он демонстративно им пренебрёг. Отчего пробудил злобу и обиду. Да, Царь был достаточно осторожен и не отличался жестокостью. Но он был продуктом XVI века со всеми вытекающими последствиями. А ранее Новое время особым гуманизмом в нравах не отличалось…

Царь немного постоял. Подумал, глядя молча в затылок Макария. И не прощаясь вышел.

Он шёл сюда, чтобы объясниться. Чтобы совместно с митрополитом продумать, как им выкрутиться из сложившейся ситуации. Ведь никаких обвинений он пока не признал, пообещав во всём разобраться. Однако вместо старого союзника нашёл здесь если не врага, то того, кто его презирает.

– В холодную его, – холодно процедил Государь, выйдя из палат, в которых расположили митрополита.