Помещик. Том 7. Крестоносец - - Страница 4

Как там пелось в песне? Я знаю, что дальше свои же и раньше… меня грохнут в той роще. Так будет всем проще…

Так что Андрей решил сделать ход конем и повторить прием Наполеона Бонапарта. Для чего остро требовалось убедить Царя в необходимости таких мер. А как это сделать? Правильно. Говорить правду. Ну… почти всю. И обильно сдабривать ее мистикой. Чтобы он сам увидел в этом поступке спасение для себя и своей династии. Чем он и занялся, быстро сочинив подходящий сценарий…

– Опасно? – удивился Иоанн Васильевич.

– Да. Очень опасно. Теперь начнут создаваться два центра силы. Один вокруг тебя, другой – вокруг меня, из-за чего державу либо разорвет, либо мы с тобой, оказавшись заложниками ситуации, будем вынуждены сойтись в борьбе за власть. Даже несмотря на то, что я этого не желаю. Понятно, не сейчас. Но не в такой уж и отдаленной перспективе. Я бы мог совершить самоубийство, но это грех. А тебе мое убийство не простят. Нужно что-то предпринимать… уже сейчас… причем спешно…

– Предпринимать? – грустно спросил Иоанн Васильевич. – И что тут предпримешь?

– Я должен отправиться в какой-нибудь далекий поход и закрепиться там. Достаточно далеко, чтобы меня перестали воспринимать как центр власти здесь, на Руси. Но этот поход не должен быть лишен смысла и выглядеть надуманным.

Дальше они перешли к обсуждению.

Царю в целом весь этот разговор не нравился. В том числе и потому, что он знал – его сейчас внимательно слушает Анастасия, Царица. Со всеми вытекающими последствиями. Ведь воевода не только спас Царя от гибели, но и своим телом закрыл ее от стрелы. Вполне возможно ставшей бы для нее смертельной. И сейчас Андрей также явно проявлял поведение верного трону человека. Именно поэтому Государь пытался убедить его, что тот ошибается. Но тщетно. Ибо граф раз за разом на пальцах давал очень точный и дельный расклад ситуации и того, как они окажутся заложниками обстоятельств и ожиданий людей в самом скором времени. Что закончится для Руси самым печальным образом.

– Кто ты? – наконец спросил Царь, уставший от пустого спора.

– Человек. Если так вообще возможно назвать того, кто живет второй раз. М-да. Знаешь, когда-то я очень хотел жить. Любой ценой. Я считал, что Вселенная несправедлива ко мне. Но теперь…

– Что теперь?

– Я не знаю, что теперь.

– Ты же говорил, что пришел, дабы защитить Рюриковичей.

– И я это сделал. Я сломал лицо Степи. Натянул глаз на жопу боярам. Укрепил твою власть. Показал, что нужно делать с армией и как воевать. Но дальше-то что?

Произнес Андрей и, пройдясь по комнате, уставился на огонек масляной лампы. Его лампы. И после долгой паузы тихо начал декламировать:

– Каждый верит, что в полотне жизни сам выбирает по нраву нить. Только вот у судьбы есть на всех свой план, невозможно ей угодить. Ее мудрое сердце и добрый нрав – это сказки для простаков. Ведь она не уймется, не обокрав, оттого мой девиз таков: делай то, что должен, будет то, что будет, кто-то тебя поддержит, кто-то тебя осудит. Главное – мир уже не забудет![8]

– И что ты должен?

– Бороться. Я только здесь осознал, что иного не могу, не хочу и не умею. И если я не найду подходящую цель, то моя натура не усидит и… в общем, все закончится очень плохо. Такова уж моя природа.

– Тебя таким сделал ад?

– А кто тебе сказал, что я пришел из ада? – усмехнулся Андрей. – Из ада нельзя уйти, хотя там открыты двери, и никто никого не стережет. В этом суть.

– Не понимаю.

– Я не хочу говорить вещи, которые бы пошатнули догматы веры. Я сюда не пришел подрабатывать пророком, – продолжал гнать пургу Андрей.

– И все же.

– Страшный Суд для каждого человека наступает сразу после его смерти. И в ад он отправляется только по итогам судилища. Как там поется? На справедливый суд дороги все ведут, где обретут заслуженный финал: награда или кнут – последствия найдут того, что ты при жизни выбирал.

– Выбирал?

– Выбирал. Оцениваются только твои поступки и только поступки. Слова – это тлен. В земных судах круговорот мирских идей – здесь невиновным быть страшнее во сто крат. Когда решает все неравенство людей, предельно ясно: кто был прав, кто виноват. А нам дела твои видны со всех сторон, подумай дважды, если ходишь в подлецах. Здесь кем бы ни был ты, не обойдешь закон, поскольку правда не в словах, а на весах, – продолжал Андрей цитировать фрагменты рок-оперы «Орфей».

Царь замолчал, потрясенный этими словами.

– На весах? – наконец переспросил он. – Каких весах?

– На одну чашу кладется перышко, на вторую – твое сердце. И молись, чтобы сердце не весило больше перышка.

– Но это невозможно!

– Там, – мотнул Андрей головой, – возможно. Ибо вес твоего сердца там складывается из грехов и чувства вины за содеянное. Совесть ТАМ имеет абсолютную власть. Она твой палач и спаситель. Она твой тюремщик и твой освободитель. Здесь ты можешь с ней договориться, усыпить ее бдительность, обмануть, обхитрить. А там – нет…

– А как же Божий суд?!

– Это он и есть. Или ты думаешь, что Ему больше нечем заняться, чем каждого муравья судить? – усмехнулся Андрей. – Твоя совесть сама тебя осудит. И сама накажет. Ад – это то место, где каждый подвергается своей собственной совестью особой пытке, связанной с теми грехами, что ты совершал. Двери в нем открыты. Ты волен уйти в любой момент. Но совесть мешает… Ибо она твой настоящий тюремщик. И с ней ТАМ не договориться. Ее ТАМ не обмануть.

Царь промолчал.

В конце концов, не он жил вторую жизнь, и оспорить слова этого человека, стоящего перед ним, он не мог.

– А как же Второе пришествие? – после изрядно затянувшейся паузы спросил Иоанн.

– Почем мне знать? Это святые отцы много что напутали. Вон – в древнем варианте Евангелие записано, что мы слуги Божьи. А в переводе на славянский чего написали? Правильно – рабы.

– Ты не шутишь?

– С какой стати мне шутить? Дулос[9] – это слово со множеством смыслов. И раб, и слуга, и младший родич, и прочее. Какое из них правильное? Судя по тому, что сами греки написали, когда более тысячи лет назад переводили Евангелие на латынь, правильным является «слуга». Тогда и Империя была едина. И Константин Великий с Феодосием контролировали их язык, дабы глупостей никаких не совершали. А как обошлись со славянами? Что это? Злой умысел или обычная человеческая глупость?

Царь промолчал.

– Ладно, это все к делу не относится. И я прошу тебя – не говори никому об этом. Подрывать авторитет Церкви, даже зарвавшейся и залгавшейся, не лучшая стратегия. Если, конечно, ты не желаешь гибели христианству, которое переживает ныне не лучше дни.

– Залгавшейся… – тихо произнес Царь, словно пробуя это слово на вкус. – Что ты хочешь предпринять?

– Когда я был в Царьграде, то увидел рабов. Многие десятки тысяч рабов. И это только малая часть того ужаса, что цветет и пахнет на просторах Великой Порты. Это прямое оскорбление Всевышнего. Ибо никто не вправе обращать в рабство слугу Создателя нашего, созданного по образу Его и подобию.

– Таковы магометане… – развел руками Царь.

– Отчего же только они? А разве христиане лучше? Та же Венеция торгует рабами как горячими пирожками. И у нее их покупают другие христиане. А наши старые ушкуйники? Разве они не совершали набеги, дабы захватить людей и продать их в рабство? А наши помещики? Они ведь так же иной раз поступают. Дерьма хватает. И ислам тут ни при чем. Дело в людях, а не в вере. Если у них гнилое нутро, это не спасешь ничем.

– И что ты хочешь? Изменить мир?

– Почему нет? Во всяком случае, удар по главному центру рабовладения в мире – по Великой Порте – будет, без всякого сомнения, богоугодным делом. А дальше уже как получится.

– Что тебе для этого понадобится?

– Тульский полк и все бывшие пленники, что я вызволил из Царьграда.

– Полк? Но…