"Коллекция военных приключений. Вече-3". Компиляция. Книги 1-17 (СИ) - Богомолов Владимир Осипович - Страница 1336

Льоха полулежал на нарах, опираясь на левую руку, смотрел на огонь лампы и, дирижируя правой, негромко напевал «Ой, хмелю мий, хмелю». Они были сейчас одни в командирской землянке.

Баженов спросил, есть ли у Льохи немецкие карты, переписка, документы — и не получил ответа. Он повторил вопрос, и снова безрезультатно. Тогда, уже повысив голос, он сказал, что на месте Льохи он на время подготовки к наступлению и предстоящих боев запретил бы, под страхом расстрела, пить самогон, даже приносить его сюда.

И уж, конечно, кто-кто, а Льоха сам бы должен подать пример трезвости, а не… Он не договорил.

Льоха продолжал петь, не меняя позы, будто ничего не слышал. Баженов встал, взял бутыль за горлышко, но руку его перехватил Льоха:

— Ты погоди, погоди. Уж больно ты, майор, горяч на расправу. Не мне — раненым надо, раны промывать.

Баженов брезгливо посмотрел в пьяные глаза, взялся рукой за пояс и зашагал, затоптался на месте (по землянке не разойдешься!), потом сел.

Льоха тоже присел и начал делать самокрутку.

— И так не так, и то не так, а як? Ты когда-нибудь писал письма самому себе? — вдруг спросил он, пересыпая табак на другую, неразорванную бумажку.

— Себе? Как это понять?

— А так, как слышишь. Письмо к себе, к своему «я*…

— Не приходилось. До такого еще не допивался.

— А ты злой. Да… А мне довелось писать. И был я трезвый… а может, и не очень… Только это было не от водки. И от мыслей захмелеть можно. Случилось, разгромили нас каратели. Было это два года назад, в лесу под «Узлом», где сейчас народ прячется. Не было у нас тогда военного опыта. Уцелело человек восемь. Рассеялись, чтоб уже в этом лесу собраться. Пришел я в этот лес, ищу, ищу — никого нет. То ли погибли в пути, то ли сбежали. Дни идут, а я один. Совсем один на весь лес! Нет хуже, как быть одному, да еще без дела. Что на белом свете делается — не знаешь… Не привык я без дела сидеть. Пытка! Начал было везде землянки строить. Понастроил их много. А все никого нет. Беда… Начали за мной каратели охотиться, как за зайцем. Убегаю. Прячусь. Маскируюсь. Есть нечего, патронов нет. Пошел из леса — пулеметчики подранили. Забился, как раненый зверь, в глушь.

Льоха долго молча курил, прежде чем продолжать. — Вот тогда я и начал писать письма к самому себе. Не Кондрат Льоха пишет к Кондрату Льохе моей рукой

Партия ко мне пишет. Держитесь, Кондрат Григорьевич Льоха! Родина про вас помнит. Помнит и не забудет. Весь нарсш воюет — и вы воюйте! Не падайте духом, продолжайте борьбу… Не совсем этими словами, конечно, сейчас слова от ума идут, а те кровью сердца были написаны… Ну, и я пишу ответ — клянусь, мол, народу…

Он снова надолго замолчал.

— И много писем написали?

— Десятка полтора. Бумаги не было, так писал на немецких листовках, что с самолетов сбрасывали, — знаешь, что призывали сдаваться в плен…

— Куда ж вы те письма девали?

— В бутылку их прятал, а бутылку в дупло. Станет сумно, невмоготу, — прихожу и читаю. А когда начали партизаны собираться, тут уж не до писем стало…

— А целы эти письма?

— Может, и целы. Так и лежат в бутылке, в дупле.

— Очень прошу, если можете, отдайте их мне!

Льоха взглянул на него с недоумением, и Баженов поспешил пояснить:

— Я ведь до войны журналистом был. В жизни такое случается, что и нарочно не выдумаешь, сколько ни фантазируй.

— Золотые слова. Такое случается… — В голосе Льохи слышались и раздумье и тоска.

Он протянул руку к четверти. Баженов перехватил руку.

— Оставь, майор. Я вот расскажу тебе, какое такое в жизни случается… Кое-кто из моих партизан знает о том. Ох-? сурово спросят с меня, сурово…

Баженов выпустил руку. Льоха наполнил кружку, выпил, шумно понюхал корочку хлеба.

— Да не гляди так. Сам знаю, что плохо. Завтра ничего этого не будет. Не сомневайся. Так вот, спрашивал ты по пути сюда, известно ли нам, кто мог выдать фашистам военную тайну насчет встречи самолета, почему радиосвязь прекратилась и прочее, так? А я что на это ответил?

— Ответили — было такое дело. Предатель расстрелян.

— А ты знаешь, кто оказался предателем?

— Откуда ж мне знать!

— И я не знаю, — с бесконечной тоской выдохнул Льоха.

— То есть как — не знаете?! — вскочил Баженов.

— Атак: не знаю, и все тут.

— Значит, предатель не расстрелян? Он и сейчас среди партизан?

— С предателем и предательством покончено. Это уж точно. С запасом!.. — горько усмехнулся Льоха.

— Ох, Кондрат Григорьевич, не загадывайте загадок, — чертовски устал я, не разгадаю.

— И голову не ломай! Никогда не догадаешься… Слушай. Мы тут тоже поняли, что кто-то выдал секрет немцам. Всех подозревать не стали. Мог это сделать лишь тот, кто имел хоть какое-нибудь отношение, а таких было немного. Определяли методом исключения. Этот не мог, отсутствовал; этот — знаем его, не мог. В общем, осталось подозрение на троих. А чтобы установить, кто именно из этих троих, нужно время, а времени-то нет! Устанавливали я и мой комиссар. Погиб Потапыч. От предательской пули погиб. Тут каратели нас прижали. Мы пустили слух — уходим из лесного массива. Уходим в леса, к «Узлу». А сами должны были перейти сюда, в это единственное безопасное место. На переход оставалось нам три часа. Если предатель успеет выдать, куда мы идем, — конец нам. Тут как раз наступление готовится, и ждем мы его, как манны небесной. Голыми руками, лопатами готовы фашистов бить — пан или пропал! А среди нас орудует предатель. Знаем, кто-то из троих. А кто? Что делать? Этот один может сгубить сотни патриотов, — как тогда в лесу, когда нас разгромили. Я отвечаю за жизнь людей, мне и крест нести. — Льоха замолчал.

— Ну и как? — не выдержал Баженов.

— Решил так: пусть лучше умрут трое, чем погибнут согни. Не имел я права рисковать победой. Тебе невозможно понять, до чего же трудно, до чего же тяжко мне было…

Повел первого. Прощаюсь… плачу… и целую. Повел второго… По-человечески жалко; а вдруг не виноват? Да что делать-то, ну что мне делать? Другого выхода нет! Третьего тоже поцеловал. Попрощался. Все… сам Такого никому не поручишь.

Льоха допил самогон в кружке и поспешно вышел, забыв притворить дверь.

И все же трех парашютов с грузом найти не удалось. Посчастливилось разыскать парашют с табаком, в котором были и коробочки со взрывателями ко всем гранатам. Его обнаружили почти на самой опушке, висящим на дереве.

Командарм прислал двести семьдесят пять немецких автоматов и запасные обоймы с патронами к ним; сорок немецких ручных пулеметов и патроны к ним.

Тридцать немецких противотанковых ружей и патроны к ним.

Ящики гранат. Мотки бикфордова шнура и красного — детонационного.

Пять ракетниц с патронами для них — ракетами разных цветов. Много банок мясных консервов. Мешки с галетами, сухарями, колбасой, полуфабрикатами, сахаром, чаем. Медикаменты. Табак. Газеты и брошюры…

Новый комиссар Паратов собрал коммунистов, комсомольцев и беспартийных большевиков.

В пятнадцать часов одиннадцатого ноября радист передал Баженову кодированную радиограмму. Сообщение было столь важным, что Баженов попросил штаб повторить.

Теперь сомнений быть не могло: «Ч—2—00–13—11».

Большое «Ч», то есть час наступления, начало форсирования Днепра на широком фронте назначено на два часа ночи тринадцатого ноября.

А дальнейший текст смутил и огорчил Баженова. Он очень рассчитывал на мощную артиллерийскую подготовку, которая уничтожит огневые точки, мешавшие на его участке наступлению на «Орешек» с тыла, нарушит взаимодействие противника и прочее. А что оказалось? Форсирование будет вестись без артиллерийской и авиационной подготовки.

Он вспомнил первый удачный десант на «пятачок», осуществленный на «его» лодках. Форсирование велось без артподготовки. Он вспомнил высадку взвода Ольховского, захватившего сахарный завод. Правда, там была несколько иная обстановка.

А что, если группу партизан одеть в гитлеровские шинели, чтобы они действовали под видом «казаков»? Но все это мало реально. Надо начинать все заново, все перепланировать.