"Коллекция военных приключений. Вече-3". Компиляция. Книги 1-17 (СИ) - Богомолов Владимир Осипович - Страница 1266

Кондукэтор уже знал, что Питештяну обладает удивительной способностью ориентироваться во времени, не пользуясь при этом часами. В противовес самому вождю нации, который ощущал острую потребность постоянно видеть перед собой циферблат.

– И что же?

– Окруженные в ночь с первого на второе октября, эти части несут большие потери, но все их попытки вырваться из котла пока что результатов не приносят.

– Какой позор: почти целая армия попадает в окружение защитников блокированного города, который, по канонам войны, давно должен был пасть! Он давным-давно должен быть… впрочем, – безнадежно махнул Антонеску рукой, прервав себя на полуслове.

Маршал мог бы еще добавить: «И все эти события происходят после того, как части сражавшейся там армии получили значительное пополнение, и я, как главнокомандующий, лично побывал на данном участке фронте! К тому же Геринг перебросил с средиземноморского побережья под Николаев целый полк «юнкерсов», каждый пилот которого имеет большой опыт борьбы с вражескими караванами! Причем установлено, что германские пилоты сражаются прекрасно. Так что еще должен предпринять главнокомандующий, чтобы эти бездари в генеральских мундирах все-таки загнали свое воинство в осажденный город?!»

– Такого же мнения и заместитель фельдмаршала Кейтеля, генерал-полковник фон Венц, господин маршал, – слишком запоздало уловил адъютант, что Антонеску мысль свою завершил, а не просто замялся на полуслове.

– Какого еще… мнения? – сжал кулаки кондукэтрор.

– Что город должен был пасть. Так считает генерал Венц.

– Да при чем тут ваш генерал Венц? – поморщился кондукэтор.

Если бы Антонеску позволил себе оставаться откровенным хотя бы с самим собой, то признал бы, что само упоминание имени этого германского генштабиста вызывает у него приступ астматического невосприятия.

– Это я к тому, что Венц позволил себе говорить со мной едким, недопустимым тоном, – попытался хоть как-то подыграть своему шефу полковник.

– Хотите сказать, что в штабе Верховного главнокомандования рейха уже известны все подробности происходящего под Одессой?

– По-моему, командование рейха обладает еще более откровенной информацией, нежели мы, не приукрашенной донесениями наших генералов.

– То есть хотите сказать, – постучал Антонеску указательным пальцем по папке, – что эти сведения еще и слегка приукрашены?

– …А еще потому, – ушел адъютант от прямого ответа, – что у германцев там, похоже, своя разведка работает. В самом городе, при русских штабах.

– У нас что, разведки уже не существует? – исподлобья взглянул на полковника Антонеску.

– На этот вопрос обстоятельнее способен ответить генерал Лопушняну, начальник армейской разведки, – спокойно парировал полковник. С таким же спокойствием он парировал натиск всякий раз, когда земляк-кондукэтор заставлял его отвечать на те вопросы, отвечать на которые он не имел ни права, ни желания.

– Придет время, и Лопушняну тоже спросим, – проворчал кондукэтор. – Многих спросим, только бы взять этот проклятый город.

– К слову, фон Венц заявил, что и Кейтель, и сам фюрер крайне возмущены топтанием наших войск под Одессой, считая, что мы уже давно должны воевать на подступах к Кавказу.

– Увидим, как они будут топтаться под Москвой, при крещенских морозах, – мрачно и в то же время воинственно улыбнулся Антонеску, повергая этим заявлением адъютанта в легкое замешательство.

– Лично я так ответить генералу фон Венцу, конечно, не осмелился бы, но вы… – поддержал адъютант решительность кондукэтора.

– Эти вояки пока что не понимают, что настоящая война в России начнется с первыми серьезными морозами. Причем такими морозами, о которых они еще даже представления не имеют. В былые времена Бонапарт уже испытал их убийственную крепость на своих «бессмертных».

Питештяну давно привык к тому, что вождь нации огрызается по поводу любого окрика из Берлина, однако «беседовать» с германцами в таком тоне никогда раньше кондукэтор себе еще не позволял.

«Впрочем, – тут же скептически заметил полковник, – до беседы с германскими генштабистами у маршала дело еще не дошло. Пока что у него только один слушатель – и тот подневольный».

Когда маршал читал какие-либо документы, которые выкладывал на стол адъютант, он всегда великодушно позволял ему посидеть на стуле у двери. Причем делал это, даже когда никаких вопросов к полковнику не возникало, тем более что кондукэтор всегда мог вызвать его сигнальной кнопкой.

Поначалу Питештяну не мог понять смысла этой прихоти вождя нации, но со временем убедился: тому нужен истукан-«собеседник». Конечно же, молчаливый, бесправный и бессловесный. То есть нужны были некие «благодарные уши».

Очень часто кондукэтор забывался настолько, что наедине начинал разговаривать сам с собой. Причем не только в кабинете. Эта «психическая слабость» румынского дуче уже не раз была подслушана его врагами у двери и подмечена на людях. Так вот, чтобы отучить себя от «разговоров с самим собой» или же оправдаться перед собой, вождь старался постоянно держать при себе, как собачонку на коротком поводке, адъютанта, личного порученца.

Между тем донесения с фронта, – открыл наконец злополучную папку Антонеску, – свидетельствовали, что, вслед за высадкой в ночь с 21 на 22 сентября в районе Чабанка – Григорьевка двух десантов – воздушного и морского, последовало мощное наступление русских силами двух дивизий и нескольких вспомогательных частей, поддержанное морской и наземной артиллерией, а также авиацией. В этой ситуации вначале 13-я пехотная дивизия, а затем и 5-й армейский корпус вынуждены были отступать, оставляя один за другим такой кровью добытые ранее населенные пункты.

– И все же я не могу понять: почему даже эти отборные части не в состоянии были устоять во время нынешнего наступления русских?! – постучал кулаком по столу маршал. – Хоть немного, хотя бы сутки продержаться, цепляясь за линию обороны, за складки местности, за населенные пункты? Ведь держались же в этой местности русские! Держались же! Тогда в чем дело? Я не могу, я попросту не способен этого понять, полковник! – впадал кондукэтор во все большую ярость.

– Позволю себе напомнить, господин маршал, – ровным, увещевающим голосом отозвался адъютант, – что морской десант в районе Аджалыка состоял из полка морской пехоты.

– И что из этого следует? – налегая грудью на стол, потянулся к нему Антонеску.

– Только то, что воевать с морской пехотой русских у нас с самого начала как-то не сложилось. Еще со времен известного вам десанта на Дунае.

– Что вы хотите этим оправдать? Трусость десятков тысяч моих солдат, тех румынских легионов, мифами о мужестве и непобедимости которых изощряются сейчас вся наша пресса?

– Кстати, ударную силу войск, наступающих со стороны города, тоже составляли полк и отдельные штурмовые отряды морской пехоты, – объяснил полковник, не обращая никакого внимания на слова кондукэтора.

– Так что ты предлагаешь, Питештяну? – обратился к нему маршал так, как обычно обращался в ностальгические минуты, когда хотел напомнить адъютанту об их землячестве.

– Я? Ничего. А что я способен предложить маршалу, премьеру, кондукэтору? Мое дело – повиноваться и выполнять.

– Не юли, Питештяну. Ты хочешь, чтобы появлением там морских пехотинцев русских я объяснял своему народу, а также, что еще унизительнее, германским генералам, почему мои легионы трусливо бегут от стен Одессы?

Оторвавшись от кресла, Антонеску произнес это с иезуитским спокойствием, приглушенным голосом, прищуривая глаза…

– Нет, я этого не предлагаю, господин маршал, – дрогнувшим голосом заверил его адъютант.

– Тогда как я могу объяснить бегство моих солдат, помня, что у наших врагов нет и не могло быть перевеса ни в живой силе, ни в авиации и артиллерии; что у них почти вообще нет танков? Только тем, что перед позициями отборных румынских легионов появлялись люди, облаченные в черные морские бушлаты и в тельняшки?