"Коллекция военных приключений. Вече-3". Компиляция. Книги 1-17 (СИ) - Богомолов Владимир Осипович - Страница 1103

– …То вся она сейчас на береговой линии, – пришел на помощь командующему Дмитрий.

– Ибо никто не знает, где враг решится на форсирование реки. Притом, что, несмотря на скрытность, отвод от береговой границы сухопутных частей долго под грифом «Секретно» не сохранишь.

40

Положив трубку, Гродов несколько минут в раздумье сидел над картой. Беседа с командующим внесла, пусть и безрадостную, но все-таки ясность: держаться нужно было еще четверо суток, рассчитывать только на имеющийся состав гарнизона, насыщая его огневую мощь гранатами, пулеметами и бронебойными ружьями.

Метрах в ста пятидесяти от их линии обороны мыс заметно сужался, а значит, сужалась бы и линия фронта. Но отступить туда – означало впустить противника на мыс и потерять драгоценные береговые метры в восточном и западном заливах, таких важных для экипажей бронекатеров. Да и создавать новую линию окопов, с блиндажами и щелями, было непросто. Люди и так смертельно устали.

Гродов не любил устраивать военные советы; любой вопрос он решал с командирами рот то ли в личных беседах, то ли по телефону или через посыльных. Однако теперь решил, что самое время отступить от своих принципов и пригласить командиров рот. И вот сидят перед ним за длинным столом, сработанным в свое время румынскими рыбаками, под навесом, рядом с лабазом, командиры: первой роты – Владыка, второй роты – лейтенант Улетов, отдельной роты морских пехотинцев – старший лейтенант Кощеев и роты пограничников – старший лейтенант Багров. А рядом с ним – комиссар батальона Фартов и начштаба Зверев. Все смертельно уставшие, измотанные обстрелами, атаками и жарой; у всех в глазах один вопрос: «Когда все это кончится и можно будет вернуться к своим?».

– Тебе, комроты, известно, откуда пошло название «гренадеры»? – обратился комбат к Кощееву.

– Кажется, в старину это были метатели каких-то примитивных гранат, начиненных порохом и фитилями.

– Вот оно, знание военной истории мира! Но мне сказали, что ты тоже известный гранатометчик. Выдумывают, наверное, или все-таки?..

– Да так, в среднем. Однажды даже пришлось выступать на флотских соревнованиях по метанию гранат и прочим упражнениям. Не скажу, чтобы вернулся после них в часть в лавровом венке, но в общем…

– Так вот, пройдись по всем подразделениям плацдармного гарнизона и отбери десять лучших метателей для отделения гренадеров.

– Та же идея, что и с «дунайскими стрелками»?

– Как только румыны станут прорываться к нашим окопам сквозь огонь снайперов, вступаете в бой вы. Ваши пограничники, старший лейтенант Багров, не считают себя обойденным вниманием врага?

– Было время, когда это внимание казалось слишком навязчивым. – Только теперь комендант открыл для себя, как сильно похудел и вообще сдал этот тридцатипятилетний здоровяк, который совсем недавно представал воплощением какой-то сугубо крестьянской свежести и физической силы. – Противник обнаружил, что в, казалось бы, сплошной линии обороны моряков находится участок, который удерживает подразделение пехотинцев, и решил, что именно там и следует идти на прорыв.

– Видно, румыны не поняли, что имеют дело не с полевыми стрелками, а с пограничниками, – заметил Улетов.

– Именно так все и было. Тем более что из-за болотистого оврага наш участок выделается своим уступом в сторону противника.

– Во время отхода в тыл подразделений стрелкового корпуса многие ваши бойцы тоже готовы были присоединиться к ним, чтобы вернуться на левый берег, – заметил старший политрук. – Эти тыловые настроения все еще сохраняются?

– Это не тыловые настроения, комиссар. Они все еще чувствуют себя пограничниками и хотели вернуться на вверенный им пограничный рубеж.

– А что, пограничников можно понять. Когда мы захватывали этот плацдарм, то верили, что получим подкрепление, очистим от войск противника весь западный берег и погоним их дальше, в сторону Сулинского гирла, – молвил Кощеев, как бы принимая полемический удар на себя. А теперь во всем нашем «великом дунайском стоянии» просматривается какая-то вселенская безысходность.

Комендант плацдарма терпеливо выслушал его до конца, тяжелым взглядом прошелся по остальным офицерам, выявляя охочих к словоизлиянию, и только потом объявил, что считает «работу окопного симпозиума закрытым». Затем вкратце пересказал беседу с командующим и добавил:

– Теперь мы знаем план отхода, а главное, его дату. Как знаем и то, что подкрепления нам ждать неоткуда. Поэтому к черту все излишние эмоции, и сражаться мы должны так, словно после очередной атаки врага мы сами пойдем в наступление и будем гнать его, гнать… Отныне – никаких контратак, а в рукопашные вступаем только в своих собственных окопах. Вот теперь нам уже действительно нужно выжить и продержаться.

– Бойцы должны знать дату отхода? – поинтересовался Кощеев.

– Ни в коем случае. И не только потому, что ожидание срока отхода бьет по психике. Будут знать все бойцы, может узнать и противник, поскольку от захвата языка никто не застрахован. Поэтому пока что десантники должны знать только одно: завтра мы получим солидное подкрепление и погоним румын к большому водному рубежу, Сулинскому гирлу, на котором удобно держать оборону и на котором основательно закрепимся.

– Будем считать это дезинформацией противника, – поддержал его комиссар батальона.

– Ну, а с ротой пограничников, – направил комендант свой взгляд на Багрова, – мы поступим таким образом: один взвод остается в первой линии обороны, мощь которой мы усилим за счет пулеметных точек, гранат и бронебойных ружей, а два взвода отойдут на тридцать метров в тыл и создадут второй рубеж. Поскольку на создание сплошной линии окопов нет ни сил, ни времени, каждое отделение должно обустроить свой пункт сопротивления, с окопом и небольшим блиндажом. Но с таким расчетом, чтобы между ними существовали визуальный контакт и огневая поддержка.

– По науке вторая линия обороны должна закладываться… – начал было начальник штаба, однако комбат прервал его:

– По нашей науке эта линия будет заложена в тридцати метрах, чтобы в случае прорыва врага к окопам первой линии, можно было эффективно истреблять его и вообще, подключаться к бою. На вас же, Багров, возлагается и круглосуточное патрулирование плацдарма. Кому, как не пограничникам, охранять его рубежи? И еще. Шестерых бойцов, которые охраняют восточную оконечность мыса и пристань, мы перебросим на передовую, хоть какая-то свежая сила появится. Пятерых легкораненых тоже поставим в строй, а само восточное побережье поручим охранять двум бронекатерам.

Распустив свой «окопный симпозиум», капитан поднялся на небольшой пригорок, улегся во все еще сочную зеленую траву и с каким-то непростительным для солдата душевным умилением смотрел на изгиб реки, на островок, застывший между двумя берегами, словно выброшенный на мель и охваченный растительностью кораблик; на видневшиеся где-то вдалеке крыши крестьянских строений. Над мысом, над речным затоном, да, казалось, над всем миром проявлялась какая-то, вполне осязаемая, солнцем дарованная благодать, под сенью которой хотелось впадать в безумие от восторга и в то же время исступленно молиться в порыве раскаяния. И жаворонок, зависший прямо над охваченным блаженством и блажью человеком, солировал в эти минуты только ему…

– А ведь каждый час, проведенный в таком умилении, приближает нас к уходу на тот берег, – донесся до капитана сквозь полуденную дрему архиерейский бас Владыки.

– Не люблю предаваться подобной философии. Всякий раз вспоминается через все детство мое прошедшее, «жизнерадостное» восклицание нашего богомольного соседа, который, глядя на закатное солнце, крестился, кланялся и произносил: «Что ни день, то ближе к смерти! Слава же Тебе, Господи, что еще один день прожит!».

– Вот и у меня тоже неприятная весть, – без видимой связи сменил тему старший лейтенант. – Пока мы совещались, фрицы увели к себе моего краснофлотца, Солодова, из первого взвода.