"Военные приключения-3. Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Мартелли Джордж - Страница 924

— Что ж, товарищи, поскольку я теперь член вашего коллектива, давайте проводить совещание…

II

Писать заметки в стенгазету для инспектора таможенной службы Головкина было сущим бедствием. А тут приходилось писать для городской газеты. Он ходил по истоптанной ковровой дорожке кабинета и никак не мог придумать начало.

— Что знают люди о таможне? — спрашивал начальник, наставляя его на «писательский подвиг». И сам отвечал: — Ничего не знают. Борьба с проникновением через границу контрабандных товаров? Это ж — толика. Главное, из-за чего у нас голова болит, — внешнеторговые грузы. Поцарапают при погрузке какой-нибудь агрегат, кого ругают? А маркировка, упаковка грузов? Ящики сбиты не по правилам, буквы не того размера, как полагается. Не мы делаем, но мы виноваты, что отправили.

Говорить Головкин и сам был мастер. Но не писать. К тому же такую статью, в которой на двух страницах надо было сказать все.

Он подошел к столу, нерешительно написал заголовок: «Что такое таможня». И сразу засомневался в необходимости предавать огласке все таможенные секреты и, зачеркнув написанное, решительно вывел другое — «Ответственность за контрабанду».

Головкин перечитал написанное, поморщился и решительно зачеркнул все.

— «Либо, либо», — передразнил он себя. — Сплошная уголовная ответственность.

— Тьфу ты, как наваждение! — выругался Головкин. — Контрабандой занимаются единицы, а рычим на всех. Ну и что? — возразил он сам себе. — Пусть все знают, чем это грозит…

В дверь постучали, и Головкин обрадовался, узнав по стуку своего давнего друга, контролера пограничного КПП прапорщика Соловьева.

— Ты-то мне и нужен! — воскликнул Головкин, подбегая к двери. — Что, по-твоему, таможня? Наше оружие — закон? А закон — это меч, какой стороной ни ударь — отсечешь, верно?

— Вроде бы, — улыбнулся Соловьев, привыкший к напористой разговорчивости друга.

— Суть правовой пропаганды сводится к тому, чтобы люди знали законы и понимали необходимость их нелицеприятности и безжалостности. Так ведь? Закон не может быть ватным. Это был бы не закон, а самое настоящее беззаконие. Таможня не должна брать на себя воспитательные функции. Таможня — как пограничная застава на экономическом рубеже страны. Впрочем, и на политическом тоже.

— Ты не забыл? «Аэлиту» отправляем, — спокойно прервал его Соловьев. — Ваши уже собрались, тебя ждут.

— Вот черт, — выругался Головкин. И заулыбался облегченно. — Ладно, потом напишу.

«Аэлита» совсем не соответствовала своему изящному названию. Это был низкосидящий широкоскулый сухогруз, заставленный контейнерами по самый мостик. Только ядовито-охряные, принайтовленные к мачтам стрелы кранов, резко выделяясь на фоне сочно-голубого неба, напоминали тонкие руки, молитвенно воздетые ввысь.

В тот самый момент, когда Головкин подумал об этих стрелах-руках, у него и появились первые признаки беспокойства, знакомые по другим осмотрам судов.

Взять хотя бы тот случай с итальянцем. Вполне приличный был итальянец, да к тому же еще и «чиф» — старший помощник капитана. Встретились они в проходной, перебросились всего парой слов, и Головкину прямо-таки нестерпимо захотелось пригласить его в досмотровую комнату. Пригласил, посадил напротив и стал с ним беседовать о том о сем. И «чиф», который только что вел себя, как барон, медлительно и надменно, вдруг переменился — засуетился, закашлял. Но как ни старался шуметь, все равно расслышал Головкин тихий шелест. Чтобы узнать, что это такое, пришлось звонить начальнику, просить дозволения на личный досмотр «чифа». Когда снял итальянец штаны, то все увидели на его ногах кольца из нанизанных на веревочки часов.

Много тогда было разговоров о «бароне» с замашками спекулянта. Вопрос громоздился на вопрос. Откуда у итальянца деньги на покупку часов, если брал он их не в валютном магазине, где на законном основании — все, что угодно, а в обычных городских универмагах? Кто снабжал его нашими деньгами? Кто скупал у него контрабанду или, того хуже, валюту?

Тогда за итальянца крепко взялись. И был шумный судебный процесс, о котором в городе хватило разговоров на месяц. А Головкину итальянец был вроде экзамена на зрелость. После того случая он совершенно поверил, что беспокойная нервозность — это так у него проявляется шестое чувство, о котором столько говорят часовые границы всех рангов, должностей и специальностей — от таможенников до пограничников.

Вот и теперь, глядя на «мольбу крановых стрел», Головкин почувствовал знакомый зуд. Это могло быть от чего угодно: от недосыпания, от неполучившейся статьи… И все же он сказал себе: «Раскрой глаза, навостри уши — всякое может быть».

В кают-компании все было готово к приему «властей». На столе — скатерть зеленого бархата, на скатерти — чашечки кофе, сигареты, даже коньяк. Возле стола чуть ли не в одну шеренгу стояли помощники капитана — первый и старший, штурманы — второй и третий. Самого капитана не было. Таков неписаный закон моря: капитан остается богом, высшей инстанцией, к которой обращаются лишь при конфликтах.

Соловьев со своими помощниками прошел к краю стола, отодвинул чашки, положил на скатерть стопку паспортов. Головкин с завистью смотрел на друга. На советских судах у того дел немного: посмотрел паспорта и — счастливого плавания. А таможеннику надо перебрать уйму бумаг. Сверить коллективную таможенную декларацию членов экипажа, чтобы оба экземпляра ее были как один. Да еще сходить с третьим штурманом к сейфу, потрогать ту самую валюту, которая записана в декларации. Да проверить, правильно ли заполнены канасаменты — документы на каждую партию груза. Да изучить манифест — перечень канасаментов… Эта бумажная работа когда-то пугала Головкина. Потом привык, научился разбираться в судовых бумагах, как в своей записной книжке.

Он сидел за зеленым столом, неторопливо потягивал кофе, просматривал документы и недоверчиво прислушивался к себе. Беспокойство не проходило. Поглядывал из-под бровей на услужливых помощников и не замечал в их поведении ничего особенного. Выход в море — всегда событие, всегда волнение. Старательность в этот час естественна.

— Что ж, пойдем по каютам? — спросил Головкин.

И тотчас загремели динамики:

— Всем находиться на своих местах! Всякое движение по судну прекратить!

Матросы в каютах вставали навстречу Головкину, приветливо улыбались.

— Имеется ли советская и иностранная валюта? — спрашивал он. — Подумайте, может вспомните? Если есть, занесем в декларацию — и только. Если же найду — сами понимаете…

Было неприятно говорить это всем и каждому. Советские моряки и сами знали: что записано в декларации — законно, что спрятано — называется страшным словом «контрабанда». Тогда неизбежен протокол, который как острый гвоздь в биографию — и больно, и не выдернешь. И все же приходилось говорить. Власти есть власти, они должны быть суровыми, а если нужно, то и беспощадными. Но прежде всего власти должны быть предельно вежливыми, доброжелательными.