"Военные приключения-3. Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Мартелли Джордж - Страница 1998

В самый раз подоспела команда, не легли — рухнули, блаженно освобождая от нагрузки дрожащие ноги. Сползались к позиции Жукова, лупцуя друг друга по спинам, по плечам. Жуков с Дубовым, ерзая животами на стылом каменистом крошеве, выясняли отношения.

— Где вас черт носил? Где Криволапов? Вы еще вчера должны…

— Погоди… майор, — все еще задышливо отвечал Дубов. — Это долгий рассказ… В этой истории, кому положено… разберутся.

— Где Криволапов?

— Нет Криволапова. Похоронили… под Хистир-Юртом. Его и еще с полсотни… ребят.

— Та-ак, — судорожно глотал и никак не мог проглотить майор.

— Ты как, надолго тут загорать улегся?

— Сейчас вместе позагораем. Их там около четырех сотен против нашего взвода. С утра шесть атак отбили.

— Твой взвод, да моя рота, да полроты Криволапова. Может, начнем?

— Прыткие вы ребята, я смотрю, — сузил глаза Жуков. — Не успели прибыть…

— Прыткие мы, Жуков, на данный момент. Утром такого насмотрелись — тебе не пожелаю. Бойцам бой нужен. Командуй, майор, пока мои не перегорели.

Жуков долго исподлобья смотрел, взвешивал.

С двух сторон из-за камней понеслась к аулу страшная в молчании своем, ощетинившаяся штыками лава. Из аула суматошно, враздрызг — выстрелы. Перекрывая их, зародился в лаве, окреп и затопил окрестности утробный звериный рев:

— Ар-р-р-ря-я-аа…

Гнала роты вперед слепая ненависть: неотступно стоял в глазах черно-красный на белом саване разброс недвижимых тел — на ферме и на дне распадка. Гнала роты на аул наконец-то отбретенная возможность вломиться в реального врага. Об этом тосковали не раз на привалах и в засадах, в изматывающих бросках по горам, в этих сучьих прятках, где враг жалил ниоткуда и отовсюду: из-за камней, кустов, сверху и снизу, выдергивая из рядов товарищей и оставляя «на память» их трупы.

И теперь вот оно, в какой-то сотне прыжков, ненавистное вражье гнездо, куда можно заслать пулю и воткнуть штык.

Бой в ауле, на узких улочках, между саклями, взбурлил, вздыбился. Несколько минут длились тупой хряск ударов, треск, рычание. Не истребительные отряды бились с бандитами и фашистами — сама Россия карала за слепое предательство и гнусь приюта, что нашли здесь немцы.

Бой быстро взвинтился до неистового накала и столь же скоро стал опадать. Банда рассыпалась, попятилась и потекла вспять. Убегали сумасшедшим скоком. Аул стремительно пустел. Красноармейцы преследовали, кололи штыками, посылали в мельтешню спин пулю за пулей.

Ланге оцепенело следил за безумием паники. Черная сыпь трупов все гуще устилала улицы и околицу. Блошиный хаос удиравших перемещался к Агиштинской горе. Над ней кружили коршунами, пикировали пять самолетных крестиков. Гора расцветала красными бутонами взрывов — бомбили повстанцев.

Вся панорама Агиштинской горы до аула, вся беспощадная истребительная логика стычки, где армейская выучка взрезала нещадным плугом рыхлую авантюрность восстания, — все это навалилось на абверовца наваждением, бессильной немощью из-за невозможности что-либо предпринять, исправить.

Сомнение подспудно зрело в Ланге с первых же часов после приземления в горах. И вот теперь оно оформилось в полынно-горькую уверенность: с самого начала нельзя было рассчитывать на реальную поддержку горской массы. Удалось воспалить в ней лишь отдельные, мизерные очажки. Эта бегущая в панике орда была неуправляема с самого начала, туземцы, ее составляющие, — лихие спринтеры в драках, мастера устраивать засады, они всегда найдут возможность рассыпаться, забиться в каменные щели, отсидеться и переждать.

Откуда, из какой преисподней вырвался этот кипящий, неудержимый нахлест подкрепления?

Ланге повернул голову. Проводник Дауд с зачарованной немотой следил за разгромом исраиловцев. Неприкрытое блаженство омывало лицо аборигена. Ланге, подняв вальтер, стал всаживать в горбоносый профиль пулю за пулей.

Жуков и Дубов сидели на табуретках в дворе, откинувшись спинами на жесткие ребра плетня. Нестерпимо мозжили вытянутые ноги, плетьми висели перетруженные руки. Мордовавший их с самого рассвета боевой день навалился всей тяжестью. Рядом стоял проводник Дубова Апти. Лицо его, повернутое к аулу, каменело в угрюмой думе.

Над аулом разноголосо выли, остервенело захлебывались в хрипе псы: роты подбирали павших и раненых, ломали плетни, сооружая из них носилки. Время от времени грохал выстрел, к тучам взлетал собачий визг.

Зашуршали шаги по утрамбованной глине двора. Стихли перед Жуковым. Он открыл глаза. Перед ним стояли трое: два бойца с карабинами и старик — хозяин двора. Ему завернули за спину и связали руки. Острые, мосластые плечи старика торчали вперед.

— Что? — шевельнул сухим до шершавости языком Жуков.

— Тут донесли, эта сволочь немцев у себя держала, вроде как постоялый двор у него был, товарищ командир, — доложил боец.

— Фамилия? — через, силу, с отвращением к словам бойца, к белеющей в пяти шагах сакле, к этим старческим плечам, выпирающим из-под бешмета, спросил Жуков.

— Атаев его фамилия.

— Ну что, Атаев… Сытно фашистов харчил? Не похудели они у тебя?

Старик сказал, как выплюнул, что-то по-чеченски, продолжая все так же смотреть мимо Жукова вдаль, на Агиштинскую гору. Он понял Жукова, но ответил на своем языке: почему он в своем дворе должен говорить по-русски?

— Он говорит: тебя тоже кормил бы… Всех кормим, кто приходит, — перевел Апти, вглядываясь в старика.

— Значит, один хрен ему, кого кормить, фашиста или нас, — вязко, мертвым голосом подытожил майор.

— Здесь такой обычай, Жуков, — тихо вклинился Дубов.

— Я их обычаи лучше тебя знаю, Дубов. Я ими здесь накушался до блевотины. В расход, — без паузы, не меняя интонации, закончил майор и снова закрыл глаза.

И финальное слово это, и набрякшие чугунной усталостью, захлопнувшиеся веки майора отгородили его ото всех и словно толкнули караульных. Они взяли старика под локти, повели к сараю.

— Отставить, — негромко, но жестко уцепил командой караульных Дубов. Была в команде этой столь вызывающая нелепость, что Жуков, вздрогнув, открыл глаза и разом вынырнул из своего полуобморочного безразличия.

— Не понял, капитан.

— Нельзя этого делать здесь, — едва разжимая губы, сказал Дубов.

— Это я решаю, что можно, а что нельзя. Я один. А с тобой мы еще разбираться будем, где с отрядом шлялся и отчего пол-отряда Криволапова немцы выкосили. Своей властью для начала разберусь.

— Обязательно разберись. Мне твоя власть, не нужна, своей хватает. Мне другое нужно.

— И что тебе нужно?

— Нормальный Жуков. Накрошили мы с тобой аульского мяса…

— Ты бы покороче, капитан.

— А куда нам спешить? Давай погодим, пока командир Жуков в себя придет. А то сейчас Иисуса Христа к тебе приведи, ты и его к стенке поставишь.

— Поставлю, — тяжело, измученно согласился Жуков. — И вот этого фашистского кормильца поставлю, с особым удовольствием. И лезть тебе в это дело не советую. Ты что предлагаешь?…

— Разобраться, майор.

— С ним? Ты полюбуйся на него — матерый бандюга! Он на нас и смотреть не хочет, ему гансы милее.

Вдруг заговорил гортанно и гневно стоящий между бойцами старик.

— Зачем со слепым и глухим говорить? — перевел Апти. — Ты слепой, глухой и глупый. Тебя за нос берут, за собой водят, как быка с кольцом, — заинтересованно уточнил и дополнил Апти.

Жуков глянул на Дубова. Тот, подавшись вперед, слушал Апти.

— Разговорился, старый хрыч, перед стенкой? — усмехнулся одной щекой майор. — Ну, валяй дальше. Кто меня водит?

Апти выслушал старика. Переспросил. Молча странно уставился на Дубова.

— Ну? — подтолкнул Жуков.

— Он… плохо сказал. Тибе и Дубова за нос нарком Гачиев водит.

— Это как?

— Нарком Гачиев в его сакля приходил, с немец-полковник встречался, бумагу ему писал.

— Когда? — рывком оттолкнулся от плетня, поднялся Жуков.