"Военные приключения-3. Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Мартелли Джордж - Страница 1241

Внизу промелькнул стартовый пункт, автофургон с вращающейся радиолокационной антенной. Вариометр отмечал быстрый набор высоты, спустя мгновение истребитель выскочил из густой, клубящейся серой массы, и стекла фонаря озарились розовым светом.

Солнце! Он видел солнце, которого еще не было для тех, кто остался на земле. Казалось, он даже был выше придавленного к облакам светила. Клочки одиноких, забравшихся в самую высь облаков проносились мимо, светясь под лучами, словно обрывки подожженной ваты.

— «Залив» — пять, я — тридцать первый. Взлет произвел. Задание? Задание?

Прошло несколько секунд полета, прежде чем ответил командный пункт. Иван услышал сквозь атмосферный треск:

— Тридцать первый, я — «Залив», выходите на перехват противника, ваш курс сто двадцать, набор высоты до моей команды.

Соболев, продолжая набирать высоту, лег на указанный курс. Круто задранный нос истребителя вонзился в небо — оно казалось сейчас пустым, безжизненным, но где‑то в голубом пространстве крался чужой самолет, и перехватчик должен был во что бы то ни стало обнаружить его. Это нелегко: «нарушитель», чувствуя близость погони, будет менять курс и высоту, лавировать. Иван знал: земля следит за ним; там, на командном пункте, среди светящихся, огромных, во все стены, карт, у штурманских столов, у экранов с их неярким и таинственным мерцанием, его командиры планировали предстоящий бой.

Чужак уже схвачен в паутину линий на индикаторе, его зеленая тень легла на матовый экран, и земля нацеливала перехватчик на «противника», подсказывая пилоту курс, высоту и скорость. И если тридцать первый не сумеет выйти на «нарушителя», тотчас маневр осуществит его дублер, который мчится следом, готовый прийти на выручку товарищу. Иван слышал в наушниках, как земля вызывала тридцать седьмого, оба они сейчас были словно две пули, выпущенные в цель метким стрелком.

По обрывкам разговоров, донесшихся из эфира, Соболев понял, что в воздухе развертывается учебный, тренировочный бой и роль чужака играет кто‑то из его товарищей, но это отнюдь не уменьшило боевого азарта и чувства ответственности. И он, пилот–перехватчик, и его новая машина проходили сейчас серьезное испытание. Им обоим следовало действовать, как в настоящем бою.

Интересно, кто сегодня играет роль нарушителя? Если Крамцов, то справиться с ним будет нелегко, немало придется потрудиться, прежде чем цель попадет в прицел фотопулеметов…

Он уже испытал воздействие перегрузок, преследуя ускользающий самолет. «Противник» отчаянно хитрил, он ловко маневрировал, и земля усложняла и усложняла задачу, заставляя летчика выжимать из машины все, что она могла дать.

Сейчас он видел перед собой белую, тающую в небе нить — инверсионный след «нарушителя», но тот, резко увеличил скорость, забираясь все выше и выше, в самую пустоту разреженной бездны.

Небо здесь было уже темным.

— Тридцать первый, тридцать первый, курс девяносто, режим «максимал–форсаж».

Он дал полные обороты турбинам и вошел в вираж, занимая новую позицию для атаки. Перегрузка прижала его к спинке сиденья, сдавила голову.

И тут произошло неожиданное. Самолет взбунтовался, задрожал, завибрировал каждой своей частью до последней заклепки. Облака, плоской равниной лежавшие внизу, вдруг косо встали в стекле кабины. Началось падение!

Иван попытался взять на себя ручку, работал педалями, чтобы подчинить себе машину. «Спокойно, — сказал он себе. — Спокойно. Следи за приборами». Он знал, что надо делать в таких случаях, и не нервничал.

Самолет не отзывался на его усилия, он продолжал падать, словно бы заклинило одновременно все тросы управления.

— Я — тридцать первый, я — тридцать первый, самолет неуправляем!

— Повторите! — послышался в шлемофоне голос с командного пункта. — Повторите!

Соболев ответил не сразу.

Плоскость облаков медленно поворачивалась перед глазами.

Самолет терял высоту, он падал, выписывая ту самую нелепую пилотажную фигуру, которую летчики в шутку называли «кадушкой».

— Повторите! —кричала земля. — Тридцать первый, вас плохо слышу.

— Самолет неуправляем, высота десять пятьсот!

Надо было во что бы то ни стало прекратить падение.

Ручка подрагивала в руках, противоборствуя его усилиям, словно бы машина сама управляла собой, не принимая в расчет пилота. Иван что есть силы рванул ручку на себя. Недаром он несколько лет занимался борьбой, недаром говорили в части, что мышцы у него свиты из морских канатов. Он справился с сопротивлением металлической махины, ручка подалась.

Перехватчик тотчас же рванулся вверх, в глазах потемнело, тело приобрело свинцовую тяжесть — Соболев на несколько секунд потерял сознание. «Не меньше девяти «g», — промелькнула мысль. — Наверное, сорвало подвесные баки».

Он и не думал раньше, что сможет перенести такую страшную перегрузку.

Теперь истребитель круто лез вверх. Слишком круто — на миг уступив воле и выдержке человека, он снова не хотел повиноваться. «Кадушка» перешла в «свечу», машина чуть ли не вертикально, как ракета, неслась вверх, и нос ее задирался все больше и больше.

Скорость падала. Вот–вот истребитель сорвется в «штопор» — тогда быстрота падения будет настолько огромной, что, возможно, и катапульта не спасет.

На земле неотрывно следили за поведением перехватчика. Локаторы отмечали каждый его маневр, и люди, напряженно застывшие у индикаторов, видели опасность, которая грозила пилоту.

— Катапультируйтесь! — донеслось с командного пункта. — Катапультируйтесь, тридцать первый!

В запасе у него было еще несколько секунд, а это немало в его положении.

Он попытался свалить истребитель на крыло, чтобы перейти в пике и не допустить «штопора». Пике все же лучше, чем «штопор», пике поможет ему вновь обрести власть над самолетом.

— Катапультируйтесь, тридцать первый! Вы идете к морю!

Пике не получается, машина продолжает беспорядочно падать. Все ли он сделал? Надо попробовать еще раз, еще раз — последний… Соболев выжимал педали, пытаясь нащупать тот момент, когда самолет снова, хоть на миг, станет управляемым. Элероны… что с элеронами?

Боковым зрением, которое так хорошо развито у пилота, он успевает схватить показания приборов.

Девять тысяч метров. Восемь пятьсот. Восемь.

Облака колыхались в лобовом стекле, приборы отмечали вращение, скорость снижения нарастала.

— Тридцать первый, вы над морем. Приказываю, вы слышите, приказываю: катапультируйтесь немедленно!

Семь тысяч метров, шесть, пять пятьсот.

Нет, ничего не получается.

Надо выполнять приказ. Если он не катапультируется сейчас, будет поздно — никто не узнает, как вела себя в различных маневрах машина, а это важно, очень важно.

Он снял ноги с педалей и постарался поставить их на подножку кресла. Центробежная сила вращения разбрасывала в сторону руки и ноги, не давала возможности собраться. Он ослабел от неустанной борьбы с самолетом, от перегрузок, от нервного напряжения.

«Ну, еще немного, — приказал он себе. — Скорей же!»

Наконец удалось подтянуть, поджать ноги. Привычным движением он потянул красную скобу, закрывая лицо защитной резиновой шторкой, которая должна была спасти глаза в момент удара о воздух.

Оглушительно засвистел ветер — это сработал автомат, откинув стеклянный фонарь кабины и открыв дорогу к спасению. Тотчас сработал взрыватель, и человек стал снарядом, выстрелил собой в небо.

Земля опрокинулась и положила на плечи летчика свою миллиарднотонную тяжесть…

МЕЖ ДВУХ СТИХИЙ

Крамцов исправно и не без вдохновения выполнял свою роль нарушителя. А как же иначе? Надо полагать, подлинный, не мнимый противник не будет спокойно ожидать, пока его машина попадет под прицел, он, несомненно, проявит немалую сноровку и хитрость, чтобы уйти от преследования. Придется‑таки немного попотеть Ивану…

Крамцов был старше и опытнее, ему нередко приходилось помогать другу и на занятиях в классе и на аэродроме. Он испытал сложное чувство удовлетворения и досады, увидев сзади инверсионный шлейф, оставляемый перехватчиком Соболева. «Молодец, Иван, вышел на цель».