"Военные приключения-3. Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Мартелли Джордж - Страница 1159

Впрочем, на этот раз Макагонов спорил с Сашей без азарта и все поглядывал в мою сторону. Когда я вышел покурить, Макагонов последовал за мной. Он стоял рядом, мялся, покашливал, видно, хотел что‑то сказать, но не решался.

— Что с тобой, Макагонов?

— Да я так, про задание хочу сказать.

— Говори. В чем дело?

— Уж вы извиняйте, товарищ лейтенант, лез я с советами…

— Спасибо, — сказал я, — помогай мне и впредь, ты опытный разведчик, а я, хоть и лейтенант, в разведке — новичок.

Мы провели много поисков. Макагонов почти всегда был рядом со мной, и первое время я частенько поглядывал в его сторону, прежде чем подать сигнал.

На всю жизнь запомнил я своего фронтового учителя — рядового Макагонова.

3

Ранним апрельским утром 1942 года в расположении гитлеровцев появились белые флаги с черной свастикой. Прикрепленные к тонким длинным шестам с явным расчетом, чтобы их видели русские, они развевались на высотах позади немецких траншей.

Я первым заметил флаги. Готовил поиск и провел всю ночь на наблюдательном пункте вместе с рядовым Голощаповым. Мы изучали поведение «объекта», на котором предполагалось взять «языка». Я следил за режимом огня, выявлял ракетчиков, засекал вспышки пулеметов, примечал ориентиры, чтобы потом в темноте вывести группу точно к цели.

Ночь была сырая и зябкая. Пахло талым снегом. НП представлял собой продолговатую яму в мокрой земле, на дне ямы кисла солома, втоптанная в липкую грязь.

Белая дымка утра рассеивалась, когда я закончил работу и собирался уходить с переднего края «домой» — в землянку, где жил с разведчиками» Вот в этот момент, посмотрев в сторону противника, я и обнаружил флаг. Вначале один, против обороны своего полка, а потом — еще два флага — перед соседними частями — справа и слева.

Земля во многих местах уже очистилась от снега, мутные лужи за ночь подернуло ледяной корочкой. Рощи и кусты стояли голые — лист еще не пробился. Белые флаги плавно колыхались на сыром апрельском ветру.

— Опять нам где‑то морду набили, — мрачно сказал Голощапов.

— Ты вчера сводку информбюро читал? Где у фашистов наступление шло? — спросил я.

— Читал, не поймешь. Ежели наши город отбили — полгазеты исписано. А коли нам хребтину наломали…

— Моральный дух надо поддерживать, веру в свои

— силы, — нехотя возразил я. У Голощапова такой характер — ругательный, о чем ни заговори — будет ругать. Скажи о фашистах — станет их поносить, пойдет речь о наших, и своим достанется. Я прощал этот недостаток пожилому солдату потому, что, несмотря на брюзжание и «разговорчики», он все выполнял добросовестно. До войны Голощапов был колхозником, привык все делать по- хозяйски, основательно. Этот немолодой, много потрудившийся на своем веку человек относился к той категории русских, которые трудны на подъем, но уж если берутся за дело — делают его хорошо.

— Веру враньем не укрепишь, — ворчал Голощапов, — для веры правда нужна.

— Какое же в этом вранье? Просто об одном коротко пишут, о другом пространно.

Голощапов еще что‑то проворчал, за ночь он тоже промерз и намаялся. Да не только за ночь, всю зиму сорок первого мотался с полком по лесам и полям на свирепом морозе. Устал, иногда подумывал: «Хоть бы ранило — отоспался бы в госпитале на чистой постели, в бане настоящей попарился…»

Я не стал с ним спорить, позвонил по телефону и доложил начальнику разведки капитану Новикову о флагах. У начальника разведки находился комиссар полка майор Арбузов. Он взял трубку. Как обычно, говорил спокойно и не торопясь.

— Как ведут себя немцы?

— Тихо.

— Ночью движения не отмечалось?

— Нет.

Майор помолчал, потом задумчиво добавил:

— День сегодня такой, что можно ждать от них любой подлости.

— А что за день? — спросил я.

Арбузов дышал над трубкой. Что‑то его сдерживало, не говорил прямо о случившемся. Наконец комиссар сказал:

— Сейчас приду на НП, расскажу. Дождитесь меня там, пожалуйста.

Он всегда говорил в таком тоне: «прошу вас», «было бы очень хорошо», «пожалуйста». Все знали, что еще недавно, до войны, Арбузов был вторым секретарем райкома партии где‑то на Алтае. Огромного роста, с очень добрым выражением крупного, несколько располневшего лица, комиссар, несмотря на военную форму, воспринимался окружающими человеком гражданским, сугубо партийным работником. Отдавая распоряжения, Арбузов не стоял по стойке «смирно» и сам не требовал этого от подчиненных. Он отлично понимал — это будет выглядеть у него неестественно и покажется напускным или даже смешным. Поэтому комиссар держал себя просто, занимался делом без лишних формальностей и некоторых, чисто внешних, военных правил. Но это совсем не значило, что его обходили и не слушались в делах служебных. Совсем наоборот! Уж если Арбузов скажет: «Прошу вас», то человек бросит все и выполнит распоряжение.

Была в Арбузове какая‑то государственная непререкаемость. Он мог послать человека на смерть без колебания, если того требовало общее дело. Ни у кого ни на минуту не появлялось сомнения в необходимости такой жертвы. Каждый был уверен, если сказал комиссар, то это единственно правильно, неизбежно и честно. И вместе с тем Арбузов мучительно стеснялся, когда ему приходилось обременять человека какой‑нибудь неслужебной просьбой.

Я видел однажды, как Арбузов покашливал и мялся, маскируя смущение, прежде чем обратился к офицеру, уезжавшему в отпуск по болезни. А просьба‑то была пустяковой, всего и сказал: «Пожалуйста, бросьте мое письмо где‑нибудь подальше в тылу, в настоящий почтовый ящик. Здесь очень долго пробиваются по фронтовым дорогам… А дома ждут… дети, жена».

Протиснувшись из хода сообщения в яму НП, комиссар поздоровался со мной и Голощаповым за руку. От него веяло приятным домовитым теплом и хорошим одеколоном; глаза смотрели приветливо и доброжелательно.

Арбузов долго разглядывал флаги и о чем‑то думал. Лицо его стало строгим, на лбу образовались бугорки и ямочки. Наконец он сказал:

— Празднуют! Эти флаги, товарищ Ковров, фашисты вывесили в честь Гитлера… Сегодня его день рождения, понимаете?

Я раньше никогда не думал о том, что у фашистов есть свои праздники и знаменательные даты. Даже любопытно стало. У нас годовщина Октября, Первое мая, 8 Марта, а у них что? День путча? День поджога рейхстага? Конечно, это называется иначе, как‑нибудь торжественно. Придется разобраться с их праздниками, пригодится в работе.

И вдруг у меня мелькнула мысль: «Вот бы сбросить этот флаг. Было бы здорово!»

Я посмотрел на Арбузова и понял — комиссар думал о том же. Наверное, он соизмерял пользу, необходимость и степень риска. Похищение флага на глазах у всего полка будет хорошим толчком для подъема настроения.

— Дело не в белой тряпке и не в том, чтобы насолить гитлеровцам в праздничный день, — сказал комиссар и стал излагать, какую пользу можно извлечь из этого мероприятия. Он старался, чтобы я сам убедился в абсолютной необходимости задуманного.

А я смотрел на доброго, озабоченного комиссара и не совсем Понимал, почему он меня уговаривает. «Надо — значит надо!» Я окончил училище, был кадровым офицером. Короткий приказ для меня понятнее и убедительнее. А майор Арбузов продолжал говорить:

—- У нас нет времени на изучение объекта, нет времени на подготовку, даже на размышления. Ночью гитлеровцы сами снимут флаг. Кончится 20 апреля — и снимут. По своей пунктуальности, наверное, додержат до двадцати четырех ноль–ноль, а потом опустят. Все, чем вы располагаете, — четыре–пять часов темного времени. Поэтому продумайте все самым тщательным образом и подберите наиболее опытных разведчиков.

Комиссар взял меня за руку выше локтя, жестом этим и особенно тоном подчеркнул:

— Это не обычное задание, товарищ Ковров, считайте его партийным поручением. Перед тем, как идти сюда, на НП, я говорил с командиром полка. Мы будем держать в готовности артиллерию, если потребуется, прикроем ваши действия огнем.