И все-таки она плоская! Удивительная наука о том как меняются убеждения, верования и мнения - Макрейни Дэвид - Страница 5

«Люди жаждали его крови, – прокомментировала жена Чарли, Стейси Блуэр, которая присоединилась к нашему завтраку. – Во время беременности я получала много сообщений вроде „Ваш ребенок – дьявольское отродье“, и тому подобные ужасные вещи»[12].

Алекс Джонс тоже выложил видео, в котором он сидит в темной комнате, лицо освещено красным светом, и крупным планом видны глаза. Он говорит, что всегда знал, что Чарли двойной агент. В конце он призывает поклонников сохранять бдительность, потому что среди труферов еще появятся такие же, как Чарли, и скажут, что изменили мнение. Для Чарли это была последняя капля. Он отказался от дальнейших попыток убедить кого-либо в том, во что верил. Труферы официально его изгнали, и больше он уже с ними дела не имел[13].

В апреле 2015 года Чарли получил свою нынешнюю работу, о которой я не буду говорить из соображений безопасности, но она связана с продажей недвижимости по всему миру.

«У меня это отлично получается. Я могу хорошо зарабатывать, – сказал он мне, радуясь, что наконец скрылся от своих ненавистников. – Да, понадобилось время, но в конечном итоге шесть лет на YouTube, и красноречивые тирады об абстрактных концепциях стали для меня годами обучения. Я теперь непробиваем. Мне кажется, я отличный продавец».

«Хорошо, что интернет все же не разрушил твою карьеру», – сказал я ему, представляя, что могло бы быть, если бы потенциальный работодатель решил вбить имя Чарли Вейча в поисковик.

Чарли признался, что он разместил фотографию своих новых визитных карточек на своей странице в социальной сети, когда его впервые взяли на работу. После этого кто-то сразу же написал его боссу, что Чарли растлитель малолетних и преступник. К тому времени начальник уже знал о его прошлом на YouTube, но не о травле.

«Я рассказал ему всю историю, которой сейчас поделился с тобой, о том, как изменилась моя жизнь». Босс, по словам Чарли, только и промолвил в ответ: «Все в порядке, Чарли. Эти люди – мудаки. Самые что ни на есть мудаки».

После этого Чарли сменил имя и сделал себе новые визитки.

Поначалу история Чарли воспринималась как какой-то парадокс. Чарли Вейч изменил свое мнение перед лицом неопровержимых свидетельств. Но ведь и его коллеги-труферы видели те же свидетельства, разговаривали с теми же экспертами, обнимали тех же вдов и вдовцов. И при всем этом вернулись домой с еще большей уверенностью, что 11 сентября устроили свои. Я подумал, что дело здесь должно быть в чем-то еще, в чем-то, что, возможно, имеет очень мало общего с фактами.

Начнем с того, что по опыту работы над предыдущими книгами я знал: уверенность, что одни только факты могут заставить людей прийти к единому мнению, – всего лишь многовековое заблуждение. Философы-рационалисты девятнадцатого века говорили, что государственное образование укрепит демократию, устранив все суеверия[14]. Бенджамин Франклин писал, что публичные библиотеки сделают простого человека таким же образованным, как аристократия, и таким образом дадут народу возможность голосовать в своих интересах. Тимоти Лири, психолог, проповедовавший расширение сознания с помощью психоделиков, а позже ставший поборником духа киберпанка, утверждал, что компьютеры, а затем и интернет устранят необходимость контролировать информационные потоки и дадут людям «силу зрачка» – демократическую силу, которая рождается из возможности вложить в свои глазные яблоки все, что хочется. Каждый мечтал, что однажды мы получим доступ к одним и тем же фактам, и тогда, естественно, все придут к единому мнению об этих фактах.

Когда-то в научной среде это называлось моделью информационного дефицита, и о ней долго спорили разочарованные ученые[15]. Когда противоречивые результаты исследований по любому вопросу, от теории эволюции до опасностей этилированного бензина, не смогли убедить общественность, они задумались, как лучше скорректировать модель, чтобы факты говорили сами за себя. Но как только независимые веб-сайты, социальные сети, подкасты, а затем и YouTube начали заменять собой факты и подрывать авторитет работающих с фактами профессионалов, таких как журналисты, врачи и режиссеры-документалисты, модель информационного дефицита ушла в прошлое[16]. В последние годы это привело к своего рода моральной панике[17].

В конце 2016 года, когда я писал эту книгу, издательство Оксфордского университета назвало международное слово года, и слово это – постправда. Основание – частота использования этого слова возросла на 2000 процентов во время споров о референдуме по Брексит и президентских выборах в США. Комментируя эту новость, The Washington Post отметила, что это неудивительно, и с прискорбием объявила: «Правда официально мертва. Факты остались в прошлом»[18].

На протяжении 2010-х годов термины типа «альтернативные факты» занимали лидирующие позиции в общественном сознании, и даже самые непосвященные могли усвоить давно укоренившиеся в психологии концепции «пузырь фильтров»[19] и «предвзятость подтверждения». Генеральный директор Apple Тим Кук заявил миру, что фейковые новости «убивают разум людей»[20]. После этого термин «фейковые новости» стал использоваться уже не как эвфемизм пропаганды, а для описания всего, чему люди отказывались верить. По этому поводу Брайан Грин, физик, изучающий теорию струн, заявил Wired: «Мы пришли к очень странной ситуации в американской демократии, когда отрицаются те стороны реальности, которые еще пару лет назад считались не подлежащими обсуждению»[21].

К этому приспособились и социальные сети, где стало появляться все меньше фотографий еды и детей, и все больше дискуссий по спорным вопросам, интерес к которым только рос по мере того, как они становились все более неразрешимыми. Началась новая холодная война целенаправленной дезинформации, и через несколько месяцев Марк Цукерберг заявил в Конгрессе, что российские тролли засеивают новостные ленты убийственными кликбейтами не столько для дезинформации, сколько для поощрения тупиковых споров, которые затрудняют демократическое сотрудничество[22].

В конце десятилетия в статье авторской колонки New York Times под названием «Эпоха политики постправды» появилось утверждение, что сама демократия теперь находится в опасности, поскольку факты «утратили способность обеспечивать консенсус»[23]. The New Yorker на своих страницах анализировал статью «Почему факты не меняют нашего мнения»[24], The Atlantic заявил: «Эта статья не изменит вашего мнения»[25], а потом появилась зловещая черно-красная обложка журнала Time с единственным, напечатанным жирным шрифтом вопросом, который будто подводил итог моральной панике по поводу растущего эпистемологического хаоса[26]: «Истина мертва?»[27]

И все это было до QAnon[28], митингов «Остановите воровство», массовых беспорядков, импичмента Дональда Трампа, толпы, сносящей 5G-вышки из-за возможного токсичного излучения, столичных протестов людей, которые считают COVID-19 мистификацией, роста числа антипрививочников и массовых протестов против жестокости полиции и системного расизма после смерти Джорджа Флойда. В каждом случае в этой новой информационной экосистеме мы отчаянно пытались изменить точку зрения друг друга, иногда посредством видео, новостных статей, а порой и с помощью страниц народной энциклопедии.