"Фантастика 2024-41". Компиляция. Книги 1-24 (СИ) - Форш Татьяна Алексеевна - Страница 1705

Игорь прекрасно знал, слышал, что ощущает сейчас Корбут: животный ужас. От слова «живот», потому что именно там, в животе, оно и гнездится. И от старинного слова «жизнь». Потому что это ужас человека, ее теряющего.

У японцев, говорил командир, есть такой оборот — «запомнить телом». Игорь телом помнил этот ужас. С тех дней, когда его взяли в Загребе. Вот что удивительно: так помнилась не сама пытка, нет — это была просто боль, а ее хватало и до, и после, и она как-то влилась в общий поток памяти о разных травмах и ранениях… А ужас он переживал в те полчаса, когда его уже прикрутили к стенду, но разговаривали еще «по-хорошему». Когда перед ним раскрыли кофр и начали один за другим вынимать и выкладывать на салфетку начищенные до зеркального блеска посеребренные инструменты…

Так что прекрасно он понимал, что чувствует Корбут сейчас, когда видит свое отражение в отполированном лезвии кодати.

Тот, что под правую руку, был чуть длиннее и тяжелее. Игорь взял его, а второй отложил.

…Четыре дня назад ему снова довелось пережить этот ужас, когда температура вдруг хлестнула из ушей, а тело пыталось уйти в сон и какое-то время не могло. Те несколько часов он спасался молитвой и черным юмором. Корбут не мог прибегнуть ни к тому, ни к другому. Ему негде было черпать мужество. Он даже за мастерство свое зацепиться бы не смог — оно было потеряно вместе с частью связок, носоглотки и речевого аппарата. Впрочем, он и не пробовал. Брат Михаил тихо молился — и громко ругал Рождественского… нашел, кого инициировать, ну вот как, ну вот что, ну вот чем нужно было думать, ведь совершенно не за что тащить. Он даже не понимает, что плохого в том, чтобы жрать поклонниц. Они же сами хотели.

— У тебя, — сказал Игорь, — есть десять минут. На исповедь. Если хочешь.

— Карастоянов, — просипел вампир. — Карастоянов, а может, вы еще раз попробуете? Я раскаиваюсь, правда. Я все понял. Может, у вас теперь получится, а?

— Нет, — сказал Игорь. — Мне очень жаль, правда, но время вышло. Нам бы и этих двух дней не дали, если бы не их медицинское любопытство. Не волнуйся. Я раньше это уже делал. Получилось неплохо.

— Неплохо? — Корбут задрыгался в путах. Он бы начал биться, но вирус подточил и связки, теперь мускулы только вяло подергивались. — Чтоб ты сдох, Карастоянов. Чтоб тебя живым по частям резали. Чтоб ты… — он закашлялся.

— Не исключено, — сказал Игорь, — что так оно и получится. Но пока ты сам у себя воруешь время. У тебя осталось восемь минут. Уйти я не могу, но встану так, чтобы не видеть тебя и не слышать.

…А стенд, подумал он, отступив в угол и присев там, точно такой, как в Загребе. Где-то, значит, налажено поточное производство. Кто-то разрабатывал это… устройство. Рисовал чертежи в проекциях. Испытывал материалы на прочность — сначала механической нагрузкой, а потом — на подопытных «высоких господах», преступниках, нелегалах или «дикарях» из-за фронтира…

В каком-то смысле, в каком-то, все это даже можно было понять. Существование одного варка обходилось в несколько человеческих жизней в год — и если инициация оказывалась незаконной или неудачной, то стоило как-то все-таки использовать эти жизни на пользу науке и обществу. Аахен не делал абажуров из человечьей кожи — что в них пользы? — но идеологию «не трать зря и не будешь знать нужды» исповедовал свято.

Игорь краем глаза следил за двумя тенями на стене. Думал о постороннем, чтобы не вслушиваться в бульканье и сипенье приговоренного. Верней, не совсем о постороннем — скажем так, мысль перешла от частного к общему.

Фигаро не распространялся насчет свойств варкоедки, но Игорь из наблюдений за собой, братом Михаилом и Корбутом, а главное — за медиками, водившими тут восторженные хороводы, понял многое. Варкоедка, чем бы она ни была, разрушала мертвые клетки. У брата Михаила через одиннадцать лет после экзорцизма их было почти столько же, сколько у нормального человека, даже меньше — потому что обновление тканей у данпилов идет медленней, клетка живет дольше — кроме случаев экстренной регенерации при ранах и переломах. Это установил еще врач-епископ Филин, для этого не нужна была научная лаборатория, довольно было обычной, полевой.

У Игоря, который и бился, и ломался, и не всегда оставлял себе достаточно времени на регенерацию, дела обстояли хуже. Самонаблюдения он мог вести недолго — организм быстро загнал хозяина в восстановительный сон, после которого Игорь встал совершенно здоровым — и похудевшим на шесть килограмм. А поскольку жировых запасов у него был самый минимальный минимум, выглядел он сейчас как беглец из Кота-5. Ну, вовремя сбежавший. До того, как началась атрофия мышц.

Корбут по молодости еще чувствовал боль, а потому был осторожен. Тот перелом, что устроил ему Эней, был в его варочьей жизни, кажется, единственным. Но зато Корбут правил себе внешность — и все исправленное варкоедка снесла. А структуры Сантаны — пытались восстановить. А варкоедка сносила снова. А структуры Сантаны требовали подзарядки, то есть — крови. А кормить Корбута никто не собирался…

…Нельзя сказать, что это были самые долгие семь минут в жизни Игоря — но в первую десятку самых долгих минут они определенно попадали.

Корбут хотел жить. Несмотря ни на что. Он булькал в ухо брату Михаилу весьма активно — может, надеялся на чудо? Или понял, что терять ему уже совсем-совсем нечего?

Ладно. Неважно. Обойдемся без «Умрите с миром», и без того на себя смотреть не хочется.

Когда брат Михаил уступил ему место, Игорь сказал совсем другое:

— Если страшно — закрой глаза.

Корбут закрыл.

Девочка Ирочка, лаборантка, толстая русая коса в пластиковом чехле, точно известно — русая, один раз чехол был прозрачным, приходит через час с планшеткой.

— Вы знаете, — говорит, — не будем мы, наверное, делать гильотину.

— Что? — Господи, гильотина-то им зачем сдалась?

— Ну мы подумали, — объясняет она спокойно, — что если ваш способ удобнее и быстрее, то не вас же здесь держать, а у нас никто не умеет. А гильотину смастерить есть из чего. Но вот, смотрите сами. Это графики мозговой активности. Верхний — сегодняшний. А ниже — инъекция. Два года назад — тот же возраст, примерно те же физические данные, тоже находился в сознании. Нелегал, на нем очередную версию проказы обкатывали, у Николая Павловича пунктик насчет проказы… Видите, — щебечет она, — срок прекращения мозговой активности тот же самый, четыре с половиной минуты. И сама активность… — световое перышко тащит график. — У вас в начале получше, зато потом всплеск, а с инъекцией наоборот. Шило на мыло.

— Ирочка, — очень тихо сказал Игорь. — А вы не попробуете себе эксперимента ради загнать иглу в нервный узел и просидеть так четыре минуты? Бога ради, ребята, сообразите-ка вы лучше гильотину.

— Почему не пробовала? — удивилась Ирочка. — Интересно же. В общем, нам нужно что-то такое, чтобы потом не было чему активность проявлять. Сразу…

И ушла куда-то в глубокой задумчивости, на прощанье махнув хвостом.

А Игорь только минут через пять понял, что повторяет про себя: «Это не садисты, это не садисты. Это медики».

…Только одного бедолага-подпольщик не подрассчитал — те, кто вынужден изображать на людях гуляющую дотемна возлюбленную пару, рано или поздно почувствуют настоящее влечение. Если они конечно, не отвратительны друг другу до такой степени, что вынужденные ласки только усугубляют отвращение, но это явно не наш случай.

О нет, он не позволял себе лишнего. Сначала, конечно, просто не мог, а потом…

Вот тут у него вышел прокол и об этом нужно непременно ему сказать: ровно дышащий мужчина, в его ситуации, ощутив неожиданно, что игра зашла дальше, чем он думал, ни за что не стал бы молчать, скрываться и таить. Удерживаться от фривольных шуток и избегать прикосновений. Тот же Искренников, он же Карастоянов, откровенно наслаждался бы двусмысленностью положения — и можно было бы не беспокоиться за его сердце.