"Фантастика 2024-41". Компиляция. Книги 1-24 (СИ) - Форш Татьяна Алексеевна - Страница 1661

Дергаться сейчас не имело смысла. Мало ли на что его спровоцируешь…

Но нет, хаосмен все-таки оказался приличным. Поравнявшись с Мандарином он только пробормотал:

— Сигареты плюс?

— Э-э-э… минус, — Мандарин надеялся, что угадал. Изъяснялись хаосмены даже не на жаргоне — любой жаргон упорядочивал речь и тем самым противен был их идеологии. Они говорили какими-то странными словосочетаниями. По-настоящему импровизировать так могли немногие, у остальных выходило натужно. Но этот, кажется, был настоящий…

— Тогда даешь плюс, Гейзенберг, — хаосмен сунул в руку Мандарину нераспечатанную пачку «Альфы» и двинулся дальше. Лицо у него было совершенно белым, даже не питерским, а каким-то совсем уж подвальным.

Мандарин посмотрел на пачку. Поверх стандартной упаковки шла наклейка. «Здоровью вредит ВСЕ»

Против воли Мандарин улыбнулся. Хаосмен был уже где-то сзади. Мандарин оглянулся, махнул ему рукой — а тот вдруг захохотал и пошел колесом. Для хаосмена поведение вполне нормальное.

Мандарин поднялся на крыльцо, тяжелая дубовая дверь с витражными вставками сама раскрылась перед ним. Девушка за конторкой улыбнулась, но как-то… слишком профессионально.

— Мне нужна комната на эту ночь, — сказал Мандарин.

— Молодой человек со мной, — раздался голос со стороны одного из угловых диванчиков в приемной.

Быстро двигаются. Странно, что настолько быстро.

— Я тут был недалеко. В трех кварталах, — пояснил Кошелев. — И решил, что вы пойдете пешком.

Мандарин кивнул и начал запихивать сигареты в карман.

— Вы курите? — удивился Кошелев, принимая у девушки ключ-карту.

— Нет, это… случайно, — Мандарин прикусил язык, сообразив, что ничего он этому объяснять не обязан, и зажмурился от накатившего внезапно непонятного стыда: до жути все это отдавало пошлым съемом. Богатый дяденька-спонсор, глупый молодой писатель, номер на двоих…

Кошелев вошел в номер за ним следом и запер дверь.

— Чего вы ждали? — спросил он.

— Не знаю. У меня в этих делах как-то нет опыта…

— Да, от ассоциаций с сексом никуда не денешься, — Кошелев сел в модное бесформенное кресло, показал Мандарину на кресло напротив. — Даже лексика ведет туда — Поцелуй… И получаемое жертвой удовольствие близко к сексуальному. А может быть и сексуальным, если старший так захочет. Это как перебрасываться мячом, который от каждого броска все больше: ловить ваши импульсы, усиливать, возвращать вам, ловить отражение от вас, усиливать, возвращать…

— Не надо… — Мандарина передернуло. — Если можно — без этого…

— Можно и без этого, — легко согласился Кошелев, — но почему? Результат один. От того, что вы не испытаете удовольствия, ничего не изменится.

— Я не могу объяснить, — Мандарин пожал плечами. Страх куда-то исчез, а что капля пота бежала между лопатками — так это в комнате просто жарко.

— Зато я могу, — в голосе вампира снова прорезалась жесть. — Вы подсознательно хотите выдержать роль. Умирать в сознании того, что вы — герой, а я — негодяй. Но ведь и это полностью зависит от меня и только от меня. С момента начала процесса он находится под контролем старшего. Я могу внушить вам что угодно. И внушу. И вы даете согласие в частности и на это. Или уже не даете?

— Слушайте, — Мандарина осенила идея, — вы в каком возрасте де Сада прочли?

— Уже после инициации. Не приписывайте маркизу чрезмерных заслуг. То, что я излагаю — всего лишь правда факта: старшие контролируют людей. Потому что могут. Единственная причина, она же и следствие. Потому что люди слабее во всех отношениях. Во всех, подчеркиваю. В нравственном тоже — я ведь знаю, как вы жили эти полторы недели. Знаю, что вас бросила невеста. Что люди начали пачками набиваться к вам в друзья — и те, кто вас раньше презирал и подсиживал, и те, кто просто не обращал внимания. И меня вы вызвали не столько потому, что решились наконец-то, сколько потому что ваши же ближние сделали вашу жизнь невыносимой. Отказ от удовольствия — попытка сохранить свой этический приоритет. Не более того.

— Считайте это чем хотите. — где-то там, под поверхностью крутились колесики, перерабатывая, перемалывая ситуацию, белая мука сыпалась в мешки, на будущее, неважно, есть ли оно, это будущее, или нет. Не получалось из Кошелева говардовского злодея, что-то в нем было не так. А… вот что. Он доказывал. Ему было важно, чтобы Мандарин с ним согласился. Чтобы признал его правоту. Значит, можно и не признать.

— Замечательный пас, — Кошелев засмеялся, потом — оказался рядом. Мандарина выдернуло из кресла, стиснуло; сквозь одежду он почувствовал холод чужого тела. Через минуту его осторожно опустили на кровать, сунули в руку полотенце, чтобы он зажал шею.

— Вы меня обманули, — Мандарин не видел его, не видел ничего — только лампочка кое-как пробивалась через мерцающую в глазах радугу.

— Я поступил как хотел, — со стороны окна донесся голос, потом — легкий стук открываемой форточки. Странно — насколько помутилось зрение, на столько же и обострился слух. — Я не собирался сегодня заканчивать с вами. А знать, от чего вы отказывались, вам будет полезно. К сожалению, легенды лгут и вылететь через окно я не могу. И растаять в воздухе тоже. Так что сейчас я выйду через дверь, а завтра войду через нее. Или послезавтра.

Новый сон, приснившийся Мандарину, был черно-белым и каким-то пыльным. В нем человек с незапоминающимся лицом ходил по номеру Мандарина и как будто разговаривал сам с собой — но потом Мандарин понял, что он переговаривался с кем-то по хенд-фри комму. Прошло еще немного времени — во сне Мандарин не мог сказать, сколько — и человек ушел, а в комнате появился давешний хаосмен, опять-таки без малейших признаков хаотизма. Если, конечно, не считать того, что хаосмен был внутри белый и холодный — не такой пустой, как Кошелев, но много холодней человека — и, кажется, не отбрасывал тени. Тут Мандарин успокоился, потому что у Кошелева с тенью было все в порядке.

— Просыпайтесь, брат, — сказал хаосмен, стоя над кроватью. — Ибо грядет полнолуние, и кто не успел, тот опоздал.

— Я, — прохрипел Мандарин, — уже опоздал. И что вы мне голову морочите… сигареты там…

— Во время королевской охоты техникой пользоваться нельзя, — спокойно сказал нехаосмен. — Вернее можно, но это признак слабости. А Кошелеву сейчас нельзя показывать слабость. Техникой пользоваться нельзя, а вот своими возможностями — еще как можно и даже нужно. Вот он и пользовался. Держал вас в поле зрения.

— А вы?

— И мы держали. Наша задача — успеть раньше. Ты извини, мы тобой рискнули по-черному, конечно. Но девять против одного было, что Кошелев тебя не заест, а только Поцелует. Обычный его образ действий.

— И что?

— Понимаешь, спасение рядового Мандарина — задача важная, но второстепенная. Первостепенная — другая. И рядовой Мандарин нам нужен. Вставай, одевайся.

— Зачем?

— Затем, что мы едем отсюда к чертовой матери. Да, он тебя выследит. Но мы будем там, где не он нас достанет, а мы его.

— Вы… — он сказал, что Кошелеву нельзя показывать слабость, — его враги?

— Exacta! — улыбнулся нехаосмен. — Конкурирующая организация.

Мандарина охватила вдруг тоска; лютая тоска при мысли о том, что у них может что-то получиться, и ему придется тащить свою жизнь еще несколько десятков лет. А она ему уже сейчас опостылела — серая, с привкусом пыли…

Гость наклонил голову, посмотрел на него.

— Это проходит, — сказал он. — Честное слово. Причем быстро. Куда быстрее смерти.

Все-таки он хаосмен, решил Мандарин.

Гость бросил в него джинсы.

— У тебя пятнадцать секунд, чтобы надеть штаны, — продолжал он. — Если не уложишься в отведенное время — поедешь так.

С его напором было трудно бороться.

Правда, и проверить, уложился ли он в норматив, Мандарин не смог. Его прихватили и поволокли. Почему-то не на улицу, а вниз, в подвал. Хаосмен, который, кажется, все-таки, был хаосменом, открыл какую-то служебную дверь, нырнул туда. Мандарин не удивился бы, если бы за ней оказалась кроличья нора, но там обнаружилась просто подсобка. Они пересекли ее, вынырнули в другой парадной, вышли во двор, на улице почему-то было холодно — или это только ему? — опять свернули в парадную, поднялись на третий этаж, прошли каким-то коридором, спустились на второй, еще прошли… вышли уже вовсе непонятно где — а ведь это мой район, я здесь живу…