"Фантастика 2024-41". Компиляция. Книги 1-24 (СИ) - Форш Татьяна Алексеевна - Страница 1645

У Энея, конечно, был при себе хороший автопереводчик. Он затребовал программу еще когда сюда летел — и получил ее, и за время полета успел освоиться. Но в китайском языке смысл слова очень зависит от тонального ударения. Взять, скажем, «цао» — от тона зависит, «трава» это, «сорняк», или «брать», или «бак» — или то, что выкрикивает сейчас господин Ли.

Нда, и мы еще гордимся разнообразием русской обсценной лексики. Сбитая с толку программа выдает сразу кучу вариантов… Молодец все-таки командор, выхватил из охапки один единственно правильный. «Цай е-гуй» — «злобный дух деяния». Дух-преследователь, дух-мучитель, поджидающий грешника на той стороне. Ты-то думал, что со всеми справился, всех благополучно загнал в могилу, спишь спокойно — а тут опаньки! Приходит твой срок и ты начинаешь лихорадочно подсчитывать, сколько е-гуев успел наплодить…

Господин Уэмура, правда, рассчитывает, что никогда не пересечет черту. Он от дедушки ушел, он от бабушки ушел… Но иногда выходит так, что е-гуй, наскучив ждать, пробивают барьер со своей стороны, вот оно что. Воплощаются в мире живых — и… здравствуйте, я ваша карма!

Работать с записью было сложно. Эней не стал чистить звук — обычно Антон и просил его не чистить, при шлифовке иногда терялось ценное, но тут уж очень шумело. А еще трудно было сосредоточиться на потоке информации. «Методы зазеркалья»- сказал Олег. Для него эти методы были чем-то простым, понятным, привычным и самоочевидным. Вне зависимости от того, к кому применялись. Нет, это все же несправедливо. Вне зависимости от того, к какой из множества сторон в зеркальной войне они применялись. Люди по мирную сторону стекла для Олега были неприкосновенны. Чем он, видимо, и отличался от господина Ли, для которого мирной стороны не существовало… Ну еще и тем, что господин Ли пытался держаться по методике, а методики ему не хватило.

За окном экспресса проносились пейзажи средней полосы. Размеренно потряхивало, чуть слышно гудел кондиционер. Костя включил экран на противоположной стене, пощелкал пультом, остановился на образовательном канале: научно-завлекательный фильм из жизни бактерий был самым интересным из всего, что передавали.

— Девятичасовые новости не пропусти, — напомнил ему Антон. Ему было интересно, прорвется ли сообщение о господине Ли из региональной сети в общероссийскую.

— Не пропущу, — бактерии на экране жизнерадостно занимались чем-то своим, одноклеточным. Одноклеточным, да. Многоклеточные, они лучистые или нитчатые. А в наушниках шла другая жизнь, тоже очень простая и куда менее приятная. Шла, проходила, потом вышла совсем. Господин Ли все же испугался не боли. Вернее, боли тоже, но не вполне. Он испугался Энея. И даже не Энея, а злого, мстительного духа, цай е-гуя, уже несколько веков враждующего с господином Левым Министром. Он испугался, что со смертью ничего не кончится — духу ведь все равно, жив ли терзаемый им человек или мертв. Вот тут у господина Ли кончился завод — и он заговорил.

Смеяться над чужим суеверием Антону не хотелось совсем. Совершенно.

Все-таки быть христианином, даже таким, как я… удобно. Иногда. В ряде случаев. Не буду я сейчас расшифровкой этого заниматься. Лучше про бактерий посмотрю… Музыку хорошую послушаю… Вот свежий альбом Бекетова прямо сейчас через сеть куплю — и послушаю… А разбираться с результатом буду на свежую голову. И без этого запаха. И без этого вкуса во рту.

Иногда быть христианином… очень неудобно. И человеком очень неудобно. Вот Олег и перестал.

Девятичасовые новости о господине Ли упомянули. Ну да, случай даже в масштабах страны совершенно зубодробительный. А вот о докторе, лаборанте и сержанте здравохраны новости промолчали — хотя тех наверняка уже отыскали, всех троих. Это был один из первых вопросов, заданных господину Ли. Еще когда он думал, что мы — безопасность. Эней был в пути, и руководил экспресс-допросом Антон, а проводила — Эмбри. Вот тогда они и выяснили, что у господина Ли — аллергия. И что лгать на аппаратуру его учили тоже. Потому что если бы не запись олеговского допроса, поверить в то, что этот милый человек имеет отношение к тройному убийству сотрудников здравохраны, было бы невозможно. Все датчики выдавали стандартный портрет насмерть перепуганного обывателя, который знать не знал о таких страшных делах.

Что было, конечно, немного нелепо, поскольку господина Ли взяли, как говорится, с поличным.

Отвезти его поначалу пришлось на квартиру, приготовленную для Олега — пачкать и особенно шуметь там было нельзя. И второй пленник, захваченный Фолкеном, раскололся раньше. Фолкен его увез на поле ветряных генераторов, там шуметь было можно. И нервы у бандитов слабей, нежели у разведчиков.

Хочу домой. К Ёлке, которая мне уже не меньше сестра, чем Андрею. «И добрый мир твоих забот». Ёлка ставит со своими школьниками «Волшебные кольца Альманзора». Лепит образы — в буквальном смысле. Учит детей верить в добро. В осмысленность борьбы. Интересно, смотрела ли она девятичасовые новости?

Хочу домой. Хочу в себя — годы назад, когда меня по всем сторонам скручивало из-за того, что по моей наводке живого человека убили. Пусть и плохого. Хочу не думать о том, что сказал Олег. Потому что мне не пятнадцать и не шестнадцать и систему я теперь знаю наизусть и изнутри. И объяснение, что мама захотела инициировать Сережку, потому что маму сожрал бес, мне совсем не годится. Я знаю, как дают лицензии на инициацию. Получить одну в первый же год — фантастика. Должны быть причины. Большие, серьезные причины. Но при всех этих причинах — меня никто не искал. Во всяком случае, открыто. Ни мама, ни власти. Меня даже в розыск как пропавшего не объявляли… мои документы действительны.

Я уже думал об этом, я хотел начать… и не начал. Не хочу. Или боюсь.

А чего я боюсь?

Выбора. Можно говорить, что три года назад я предался туманной надежде. Но разве я уже тогда не понимал, что эта надежда бесполезна? Что в том виде, в каком это произошло с Игорем — оно невозможно? Игорю повезло, если тут можно говорить о везении — раскаяние пришло быстро. Когда он даже Андрея не смог уберечь от самого себя. Мама слишком умна, чтобы позволить себе попасть в такую ситуацию. И если она вообще пошла на инициацию, то не по ошибке, не из отчаяния и не по любви. А потому что решила, что нужно — именно так. И мнения своего с тех пор не изменила.

Олег сказал, что у меня замечательная мама. Он пытался меня утешить. А что я ни хрена не утешился — не его вина.

Если еще и Костя начнет пытаться меня утешать — я этого не вынесу…

Костя не пытался. И про жизнь бактерий не смотрел. Он дремал, прикрыв глаза и откинув кресло.

До Москвы оставалось еще два часа…

В аэропорту Быково, в двух шагах от стойки регистрации на рейс К14-96 «Москва-Саратов» пожилой хорошо одетый приземистый мужчина ударил по лицу молодого, стройного, очень хорошо одетого мужчину.

«Ударил по лицу» — не совсем точно. Адекватно было бы — врезал. Или еще лучше — вломил. Так вломил, что хорошо одетый мужчина вылетел из собственных очков, на лету опрокинул довольно увесистую урну и ударился спиной о барьер у регистрационной стойки. Аж гул пошел.

Правда, формулировка «врезал» и тем более «вломил» не годится для протокола. Приходится все-таки писать «ударил по лицу». Однако, с другой стороны, это выражение предполагает наличие протокола. А документу сему не суждено было материализоваться. Ибо потерпевший категорически отказался называться таковым. А при словах «нарушение порядка» предложил патрулю проверить его чип. И заодно чип нарушителя. После чего дежурный милиционер аэропорта удалился, предварительно прочитав сторонам нотацию о неуместности выяснения служебных отношений в общественных местах. Люди смотрят, короче говоря. Совесть имейте.

Молодой человек вытер платком рассаженную скулу и попытался пристроить на носу очки. Скула вздулась и обещала вздуться еще больше. Очки сидели криво. Молодой человек снял их, положил в футляр, сунул в карман.

— Действительно неудобно, — сказал он. — А если бы парень оказался хоть немного глупей или упрямей? Свистнул охрану — и все-таки потащил бы нас в участок? Штраф, конечно, несерьезный, но вы бы пропустили рейс.