"Фантастика 2024-41". Компиляция. Книги 1-24 (СИ) - Форш Татьяна Алексеевна - Страница 1533

— А не хотицца ль прокатицца? — крикнул Батя, притормаживая и открывая дверь.

Человек молча оскалился и ускорил шаг.

— Ты осторожней, — крикнул вслед Батя. — Под ноги смотри. Тут сусликов полно. Норы!

Кандидат даже не обернулся.

— У нас из-за этих сусликов, — прокричал Батя ему вслед, — уже два вывиха и перелом!

Ноль внимания.

— Молодец, — тихо одобрил Батя.

Запрет на разговоры придумал Антон — когда мыслительный резерв Кости был исчерпан в поисках такого испытания воли, которое не оборачивалось бы дополнительными физическими трудностями и не вредило здоровью. С чьей-то мудрой подачи (мозговой штурм называется) ввели еще и провокации на контрольных пунктах и разъездных машинах «скорой». И вышло прекрасно. То есть, омерзительно. Проверка на дыхание. Чтобы человек психически не сломался от всего этого — неизвестности, однообразия, когда только сапогами бух-бух-бух, и вокруг одно и то же, от этого облома ближе к концу, от искушений всяких дешевых. Люди ведь на том и идут вразнос: они ждут, ждут, ждут в напряжении — а ничего не происходит. Или происходит — но не так, как они думали. Срывы, метания… что в подполье, что в церкви, устал человек ждать, высунул башку над поверхностью, а ее тут же и откусили.

Их догнала очередная группа. Батя вынул из походного холодильника пэт с пивом, смачно хрустнул крышкой, пригубил, облизнулся. От бутылки шел холодный парок.

— Желающие есть? — коварно прищурившись, Батя протянул пэт в сторону группы.

Они не ответили — помнили, что разговаривать нельзя. Но все остальное запрещено не было — и невысокая, очень коротко стриженая девушка, идущая во главе группы, засвистела какой-то английский марш. Вообще-то Костя не был уверен, но звучание показалось ему очень английским. Кроме того, девушка сделала ответный жест в сторону джипа. Четверо идущих за ней повторили.

— Ладно, — Батя закрутил пэт. — Посмотрим, что вы мне покажете на финише, голубчики.

Девушка проводила его руладой.

Костя, подойдя, бухнул ящики в траву, один на другой, сам сел сверху и принялся расстегивать штаны. Как ожидалось, он стер ноги — но не там, где все нормальные люди: обувь-то он как раз подобрал и подогнал хорошо. Ноги он стер в паху. У многих полных людей при ходьбе ляжки у трутся друг об друга, а потел Кен всегда обильно, и вот теперь мокрая ткань растерла кожу на внутренней стороне бедер.

— Тут пластырем не обойтись, — сказал Батя, присвистнув. — Тут бинтовать надо.

Костя сделал руками несколько круговых движений: бинтуй, чего языком болтать. Его бы, конечно, с маршрута никто не снял за болтовню: наблюдатель как-никак; но он уже уперся продержаться по всем правилам.

— Ты понимаешь, что с тобой сделают, когда я об этом доложу? — спросил Антон, доставая упаковку для санобработки. — Прощайся с третью своей живой массы.

Если бы взгляды могли убивать… Но они не могли. Да и нагреть окружающую среду выше уже имеющихся 36 не получалось. Так что Костя только фыркнул.

— До вечера у половины будет то же самое, — правильно расшифровал его фырк Батя. — У всех баб — это точно.

Пока он накладывал толстый-толстый слой заживляющей мази и эластичный бинт, Кен потребовал какую-нибудь письменную принадлежность.

— Слушай, да говори уже по-человечески, никого нет, — сказал Антон. Костя показал кукиш.

— Планшетку я тебе не дам. — Антон порылся в бардачке, достал какую-то упаковку и стило. — У старого Отто — три милые дочки. Они написать не умели ни строчки.

«На км к Ю», — нацарапал Костя — «ЭРИБЕРТ».

Батя закрепил повязку и дернул штаны в знак того, что Костя может их снова надевать.

— Что, так плохо?

Костя кивнул.

— И никак?

Помогать не запрещалось — но Костя боялся быть узнанным. Там, в Екатеринбурге он провел с Эрибертом и другими спасенными остаток ночи и день. Эриберт, когда его забирали, был в сознании. Хоть Костю он и видел только в гриме — но фактура…

Кроме того, Костя должен был обогнать всю колонну и посмотреть на каждого. Он не мог терять время на отстающих — а вот Антон с Батей не то что могли, а были обязаны.

— Слушай, — жалостливо поморщился Батя. — А может, он просто сойдет? Попробует в другой раз?

Костя помотал головой. Эриберт крепкий парень, стоит того, чтобы немножко ему подыграть — но пощадить его гордость. В конце концов, если он честно намерен держаться до конца, чашка воды и пластырь на мозоли не особенно облегчат ему эту задачу.

— А что с ним? — спросил Антон. Костя застегнул штаны и похлопал себя по стертым местам: то же самое. Решительно махнул рукой: мотайте. Подхватил свои ящики и зашагал по заданному направлению — широким, но экономным шагом морпеха, идущего на своей «крейсерской скорости».

Эриберт его беспокоил — и всерьез. Костя не думал, что парень скиснет — тот уже не скис при обстоятельствах куда более неприятных. А вот вогнать себя в гроб, доказывая, что он не хуже прочих, может и еще как. Или окончательно перестать верить в свои силы — что немногим хуже.

Пока что, по данным Енота, из 163 человек, изъявивших желание попробовать себя в роли «скаутов Рэднора», выбыло 22 — 8 спеклись на первых пятнадцати километрах дистанции, трое получили травму (суслики! А также сусличьи норы!), одиннадцать нарушили обет молчания или поддались на Батину провокацию.

На дистанции разрешалось пить только ту воду, которую выдавали на контрольных пунктах. Ее — без ограничений. Правда, была она степлившейся, противной на вкус (от растворенных в ней минеральных солей) и на вид (от безобидного пищевого красителя). А рядом инструкторы посасывали холодненькую и чистую как слеза минералочку, пиво или сок со льдом… и люди ломались.

Алекто предупреждала, что они обязательно налетят на этот стандарт. По ее мнению, это была главная ошибка Аахена. Куда серьезнее людоедства. Разделить людей между собой — воспитанием, дрессурой, памятью о Полуночи, когда не было врага страшнее соседа — и внушить, что безопасность можно найти только под зонтиком иерархии.

Это сделали, кажется, без злого умысла. Из страха перед Полуночью, перед первыми реакциями, перед откатом назад, когда цементом, объединяющим своих, служит кровь чужаков. Лекарство оказалось едва не хуже болезни. Но действовало все же не на всех. Природа — или Господь Бог — не пожелали входить в расчеты Аахена. Были, были люди, в ком воспитание так и не смогло вытравить тягу полагаться на человека, а не на иерархию.

Искать этих — и тех, кого можно этому научить. А среди них, тех, кто упрям, умеет думать и сможет командовать людьми. И — и это едва ли не самое главное — тех, кто может быть солдатом. В этом лемур был прав и стократ прав. Боевика можно сделать почти из любого материала — сам Костя был тому полуживым доказательством. Или живым полудоказательством. Но боевик — уже не часть общества. Он такой же чужак, как старшие. Поэтому солдаты нужны именно солдаты. И кое-кому здесь объяснят его ошибки и пригласят на следующий год. А кое-кому…

Из вышедших на маршрут никто не знал, что лучше потерять время, чем пройти мимо упавшего. Костю бы, конечно, никто не дисквалифицировал, но… он просто не мог пройти мимо.

Давешняя свистунья сидела на своих ящиках, покачивая босой опухшей ногой. Увидев Костю, показала на него, на ногу — и сделала руками резкое, рвущее движение, яснее ясного говорящее, чего она от Кости хочет. Рисковая барышня. А если бы я не умел вывихи вправлять?

Вблизи женщина выглядела не такой юной, какой показалась поначалу из-за угловатой, почти мальчишеской фигурки. Ей было где-то около тридцати. Пыль, набившись в морщинки, прорисовала их четче и состарила. Костя показал на кнопку медсигнала. Женщина покачала головой. Боится, что могут снять с маршрута? Ну ладно.

Он крепко взялся руками за подъем и пятку, рванул. Женщина вскрикнула и покатилась с ящиков. Бессвязный крик нарушением обета молчания не считался.

Поднявшись с травы и снова сев на ящик, она показала Косте большой палец. Он и сам знал, что все в порядке — слышал, как щелкнул, становясь на место, сустав. Все равно надо фиксирующую повязку накладывать. Он нажал на свой медсигнал.