"Фантастика 2024-41". Компиляция. Книги 1-24 (СИ) - Форш Татьяна Алексеевна - Страница 1519

— Представь себе, бутылка с минеральной водой, — фыркнул Габриэлян.

— А, вот почему ты был мокрый…

— Да нет, он потом ее открыл. Она не лопнула, вот что самое удивительное. Видимо, качественный пластик. А теперь расскажите мне, кто это был. Я надеюсь, до тех, кто навещал Михаила Петровича, вы уже добрались?

— Это Молоствов. — пожал плечами Кессель.

Молоствов. Администрация. Можно понять. Все решения по «Харону» и все решения, прикрывающие «Харон», и еще вагон и случайная маленькая тележка — чтобы сама Хозяйка Хель не разобрала, что именно прячут — идут теперь не по линии, а через референтскую службу. И Молоствов решил, что я под него копаю. И начал принимать меры.

— Ему понадобится новый зам по безопасности. Кто-то более толковый. А со стороны ЦСУ?

— Ганжа. — Суслик окинул Габриэляна оценивающим взглядом, встал и убрел куда-то в коридор. Наверное, за гелем.

— Ганжа… Ты помнишь такого, Король?

— Ты у него веселую девицу отбил. — медленно сказал Король.

— Да. Я у него веселую девицу отбил. — как хорошо, что он этого не знал, когда пошел разговаривать с Волковым. Как хорошо, что он не знал. Молоствов не разбирается в делах СБ и может себе позволить в них не разбираться, он администратор от богов. И уже инициирован. А Ганжа нет. И он трус. Он никогда бы на такое не пошел без санкции сверху. С самого верху, от своих. Из Аахена. Без них — ни ради какой мести.

Как здорово, что он и в машине, и в Цитадели с самого начала легендировал всю эту затею, как атаку на себя. Потому что, скорее всего, это была атака на Волкова. Вернее, в том числе и на Волкова. На того, кто попадется.

Олег наблюдал за этой беседой с растущим удивлением. Он действительно был существом оранжерейным, но, в силу саратовской патриархальности, куда менее оранжерейным, чем считал коренной москвич Габриэлян. Ему доводилось и «стукаться» — до первой крови, сам на сам, только кулаками, — и — в куда больших количествах — наблюдать чужие стычки. Так что он точно, и отчасти по опыту, знал, что человеку в таком состоянии положено лежать где-нибудь в уголке, дышать сквозь зубы и тихо ждать, пока подействует анальгетик. А не сидеть верхом на стуле, пить чай — в который никто и не подумал ничего добавлять — и вести связную беседу.

Габриэлян прихлебывал ледяной чай, продолжая пристально смотреть на нервно елозящего по стулу мальчика.

— Олег, — сказал он, допив и вернув чашку на поднос. — То, что вы сейчас видите — результат компромисса между мной, Аркадием Петровичем и теми людьми, которые хотели моей головы, и для кого ваша голова была просто мячиком в игре против меня. Не то чтобы я хотел вызвать в вас чувство вины — в конце концов, это бы произошло рано или поздно, вы послужили только поводом. Но вы должны понять — не услышать от меня или кого-то еще, не усвоить механически, а именно понять, что происходит.

Суслик начал мягкими, но все более усиливающимися движениями втирать массажный посттравматический гель в разбитые мышцы начальника. По комнате пронесся запах мяты и шалфея, от длинных пальцев Суслика по плечам распространялся приятный ментоловый холодок.

Габриэлян всмотрелся в лицо Олега и прочел на нем вещь для дела сугубо вредную: безудержное подростковое восхищение его, Габриэляна, крутостью.

Только этого не хватало.

Кажется, Волков оказался прав. Агнцем парень почти наверняка не был. Его А-индекс был ошибкой системы, как и все еще довольно высокий А-индекс самого Габриэляна. Машина фиксировала отсутствие корыстных мотивов, не понимая — железо есть железо — какими интересными могут быть мотивы бескорыстные. С высокой вероятностью Олег был не ягненком, а волчонком, для которого понятие «моя стая» превалировало над абстрактными этическими ценностями. Он учинил диверсию в ЦСУ ради Али, числя ее в своей стае. Миллионы других Аль, проходивших через Лотерею до нее, и миллионы, которые пройдут после, для него не существовали. Об имеющем место быть порядке вещей он вообще не задумывался до того момента, как этот порядок ударил по нему.

Пятнадцать лет — время отчаянного поиска себя и столь же отчаянного подражательства… И если бы Габриэлян мог посоветовать этому мальчишке пример для подражания — он вычеркнул бы из списка и себя, и Короля, и Суслика. Потому что Король — сам «зеркало», Суслик — тень от тени прежнего Кесселя, а таких как Габриэлян следует хранить в темном прохладном месте в горизонтальном положении и соответствующей деревянной таре. Первоначальным замыслом было сплавить чертова вундеркинда хоть тому же Энею, благо у него в списках уже значится один такой. Но приказ от Волкова уже получен, а вот теперь Габриэлян и в лице Олега прочел встречный порыв — который находил совершенно неуместным и дурацким.

— Вы не можете вернуться обратно, Олег. У вас есть два варианта: либо не жить вообще, либо жить в нашем мире. Оба я в силах вам обеспечить, первый — безболезнненно и быстро. Второй, увы, нет. Я хочу, чтобы вы еще раз внимательно рассмотрели меня прежде, чем я оденусь, и как следует уразумели: здесь так принято. Причем это еще самый удачный вариант. Демонстрация, для посторонних. Если после первой ошибки вы получите то, что получил сегодня я — вы должны будете радоваться, что легко отделались. Если расплатой за вашу оплошность будет пуля в голову — уже я порадуюсь, что вы легко отделались. Потому что большинству первый же промах обходится намного дороже. Мне был отдан приказ взять вас в команду (да закрой же ты рот, Миша — да, ты не ослышался) или убить. Я хочу вас предупредить, что это почти одно и то же.

— Возьмите меня, — прошептал мальчик. — Пожалуйста.

Это была горячая, почти страстная мольба — но не крик приговоренного о пощаде, а просьба оруженосца, чтобы господин взял его в бой. Движения Суслика замедлились. Король задумчиво жевал губу. Габриэлян вздохнул.

— Мы не рыцари, Олег. От тех людей, которые занялись вашей семьей, мы отличаемся ровно одним — мы делаем эту работу лучше. Единственный принцип — это принцип целесообразности, ничего иного мы не можем себе позволить. Вы пошли, как вам казалось, на смертный риск — а на самом деле на смерть — ради Али. Вам придется забыть об Але. Вам придется работать на систему, благодаря которой тысячи таких Аль пожираются ежегодно. Вы совершили один подвиг — нелепый, бессмысленный, но все-таки подвиг. Больше подвигов не будет, только преступления. Мы все здесь продали души дьяволу. Дорого. Но продали. Какое-то время вы не будете участвовать в операциях — вы для этого просто пока не годитесь, но вы будете все время иметь дело с данными, полученными в результате провокаций, убийств и прочих методов зазеркалья, и учиться задавать правильные вопросы в полевых условиях. Да, это именно то, о чем вы подумали. Так что руки чистыми вы не сохраните. По правде говоря, меня несколько раздражает ваше щенячье восхищение моей персоной. Если бы мне кто-то предложил тот выбор, который я сейчас предлагаю вам, я бы выбрал первый вариант. Передозировка героина. Быстро, приятно, надежно. Зато спасете душу.

«Как ему объяснить. Ну как… Что ему сказать, чтобы он понял? Чтобы он взял меня…»

— Я не хочу ее спасать, — Олег сказал это без малейших признаков страха. — Я хочу продать ее дьяволу. Давно хочу. Вы ошибаетесь. Это был не подвиг. Я просто не мог. Я думал, что это только Саратов — глушь, провинция. Но в Москве то же самое. Только здесь эта сифонофора еще и мечтает жить вечно. Зачем им? Они же вообще не живут, не принимают решений, не думают — даже не хотят толком ничего сами. Ну и когда это случилось, я решил — кто же я такой, если я и после этого ничего не сделаю? Мне было очень страшно. Мне и сейчас страшно. Но это были лучшие три дня — я был живой. В этом был смысл. Я не могу как Аля, как мама, я не такой. Но, может быть, у меня получится как у вас. Вы ведь не просто так, вы зачем-то, я же вижу. Я хочу остаться.

— Уверен? — Габриэлян перешел на «ты».

— Да!

Что ж, быть по-вашему, господин советник. Габриэлян решил, что сейчас уместен какой-нибудь ритуальный жест. Не слишком заумный.