"Фантастика 2024-23".Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Сиалана Анастасия - Страница 984

Перешагнув порог камеры, Троцкий хлопнулся на койку и обхватил руками голову. Судьба раз за разом, словно тренированный спортсмен дворового хулигана, посылает его в нокаут, а он ни сном ни духом, за что ему такая печаль.

— Таки я имею слов за ваши несчастья! — раздался вдруг веселый, уверенный голос. — Мы имеем проблем за полицию либо от пьянства, либо от блуда, либо от излишней учености!

— Будь я гонобобелем или блудодеем, я бы так и не причитал, — понимая, что жаловался на судьбу вслух, грустно вздохнул Лев и с интересом посмотрел на соседа.

Им оказался человек лишь немногим старше двадцати лет, высокого роста, атлетического сложения, черноволосый, кудрявый и улыбчивый, с чеканным греческим профилем, в общем, красавец, сродни своим прародителям — олимпийским богам.

— Таки у вас нет причин грустить. Если человек не пил, не гулял и не делал ученых дел, то он не поц, а хороший человек, и даже не заметит, шо зашел по закону до Александровского участка! — авторитетно заявил сосед и перешел на доверительный шепот: — Эти портные уже сообщили вам, шо за лапсердак они шьют, или то будет по секрету?

— За политику со стрельбой, — удрученно вздохнул Троцкий. — А вас сюда за что упрятали?

— Про что может присесть Коля Корено, если не за состраданье к ближнему с доставкой увечий до нужного места? — хмыкнул парень, кинув быстрый взгляд на свой кулак, более похожий на цирковую гирю. — Да! Звиняюсь за невежество. Биндюжники в порту знают меня как Колю Корено. Если шо, спросите на Привозе, и каждая собака вам скажет за меня пару слов.

— Троцкий. Лев. — Протянув соседу руку, молодой человек тут же вернулся к предыдущей теме: — А «увечья с доставкой по состраданию» — это как?

— Ха! Это ж пара сплошных пустяков! Сходите с налетом до старика Тартаковского и возьмите у его на минутку мешок золота. Потом загляните на огонек до Аарона Шихтмайстера и сведите со двора его дочку — Цилю. Бланка Фогель говорит, шо она таки девственница, и я ей за то верю! После отправьте ту Цилю до ночного променаду по Молдаванке, и што б вам было похохотать, дайте ей тот мешок! Если…

— Простите, Коля, — чуть виновато буркнул Троцкий. — Но я ничего не понял…

— Тогда скажу совсем просто, — пожал плечами сокамерник. — Таки когда одна сволочь «шариков» по суткам в котлы гоняет[141], а сам про их деньги гуляет до «Астории», шо мальцам остается делать? Таки верно! Прийти до Коли Корено и сказать за этих вещей, которых не должно быть! Потому шо Коля добрый, и ему жалко за пацанов и их работу. А поверьте человеку с опытом, работенка у них такая, шо геенна огненная похожа на Куяльник, как Фима Бляйшиц на своего брата-близнеца! Таки я пришел, и сказал мосье Коровину за сохранность его лица, и шо есть таких причин немного исправиться! Но вы же понимаете за то, шо если человек сильно жадный, то это же диагноз! Он позвал своих подкидных и эти два шлемазла хотели на минуточку сделать мне нехорошо…

Парень поглядел в зарешеченное окно и замолчал. Лев немного подождал, а потом спросил:

— И что с ними? Ну, с подкидными-то?

— Ну шо с ними может быть — унесли их… Весь Привоз знает за мои тяжелые руки, а эти как будто не с Одессы, — неохотно буркнул Коля и вновь умолк.

— Коля! Колька! — донесся с улицы детский голос. — Колька, ты тут?

— Во! То корешата мои! — улыбнулся Корено, направляясь к окну. — Я вам так скажу, Лева: правильные пацаны таки своим ни в коем разе не смастырят козью морду. Пацаны — они люди!

Через день после того, как прокурор Одесского окружного суда распорядился об аресте и заключении под стражу в тюремный замок подозрительного субъекта, назвавшегося Львом Троцким, к электрическому кондуктору при Одесском градоначальстве Михаилу Вольфовичу Винницкому прямо посреди улицы подошел странный человек в хорошем английском костюме. Правда, даже в модной одежде выглядел он, словно витязь в тигровой шкуре.

— Я Дато Туташхиа, — без предисловий отчеканил витязь. — Тебя знаю, ты — Михо, друг моего друга. Сейчас его Львом Троцким зовут, ты его как Сандро Лопатина знал. Где Льва найти? Видеть его хочу.

Услышав имя человека, стоящего у него на пути, Винницкий невольно вздрогнул, а почувствовав на себе пронзительный, отдающий могильным холодом взгляд, вздрогнул вновь. Он многое знал о владельце звучного имени, и первое, что значилось в списке этих знаний, — визитер очень опасен. Гораздо опаснее любого из знакомых ему одесских налетчиков.

Конечно, Тифлис — не Мадейра, и из далекой губернии регулярно доносились рассказы о лихом джигите, творившем справедливость в Кавказских горах.

Вот только помимо новостей из тех мест городская молва разнесла слух, что днем ранее кто-то пришел в дом кавказского купца Нодари Цхададзе, человека с очень нехорошей, даже по меркам Винницкого, репутацией. И застрелил его. Участь покойного разделили и трое его охранников.

При этом личность убийцы тайны не представляла: домочадцам Цхададзе он с исключительной вежливостью представился как Дато Туташхиа и объяснил, что смерть хозяина дома — месть за брата, убитого по приказу покойного.

Ну а тот факт, что Дато Туташхиа гуляет сейчас по центру Одессы, ничуть не опасаясь преследования полиции, сам по себе свидетельствовал о его редкой выдержке и самообладании.

— Я стесняюсь спросить, как мне вас называть? — с некоторой бравадой поинтересовался Винницкий. — Надеюсь, вы не обидитесь за «князя»? Сдается мне, что не всякий князь — грузин, но вот всякий грузин — князь!

— Женщина болтает, мужчина дело делает! — отрезал грузин. — Мы не про прозванье мое говорим, а где Льва искать. Я уже второй раз спросил, третьего не будет. Говори, ну!

Винницкий исподлобья взглянул на собеседника и решил, что игра в незнание может обойтись слишком дорого. Подсознание упорно подсказывало начинающему бандиту, что если этот грузин когда-нибудь вдруг узнает об обмане, то непременно вернется. И тогда враля ждет совсем незавидная участь.

Помятуя об обычае обезглавливать гонца, принесшего дурную весть, Винницкий, раздумывая, как бы помягче сообщить об аресте Троцкого, прикурил папиросу.

— Ай, шени деда! — взъярился абрек, раздосадованный затянувшимся молчанием. — Зачем молчишь? Про хорошее не спрашиваю, а если плохое знаешь — скажи!