Цикл романов "Анжелика" Компиляция. Книги 1-13" (СИ) - Голон Серж - Страница 1319

— В этот самый момент, — сказал Жосслен, — я и сделался немым.

Он перезимовал в форте Сент-Анн, помогая валить и перетаскивать деревья, считать связки шкур, чистить оружие и чинить снегоступы. По весне он снялся с места, добрался до реки Святого Лаврентия вблизи Сореля, а потом и до Монреаля. Здесь он и повстречал Бриджит-Люсию, которая стала его женой.

— Как же тебе удалось разбогатеть?

— Я совершенно ничего не предпринимал для этого. Какое там богатство? Я же говорю, что с багажом, который у меня был, я ни на что не мог рассчитывать.

Охота? Но на кого охотиться? Здесь не охотятся, а просто собирают шкуры, добытые охотниками-индейцами. В юности, в Пуату, мне приходилось ходить с отцом на волка, на кабана. Но в Монреале хватает мяса. Здесь больше не питаются дичью в отличие от затерянных фортов. Так что о конно-псовой охоте можно было не вспоминать. Да, в компании нашего соседа Исаака Рамбура я научился мастерски трубить в рог, но скажи, какую службу это могло мне сослужить в Новом Свете, где одной хрустнувшей под ногой веточки может хватить, чтобы лишиться волос?

Брат и сестра дружно засмеялись, довольные приятным открытием: жизнь научила их усматривать смешное примерно в одних и тех же вещах, ибо они внимали когда-то примерно одним и тем же наставлениям — с одинаковыми последствиями.

Анжелика заметила, что ее золовка, остановившись на пороге, удивленно таращит глаза.

— Он совершенно преобразился! — воскликнула она. Жосслен указал на жену.

— Вот кто спас меня! — признался он.

Бриджит-Люсия села с ними рядом и начала с того, что уже не помнит, когда впервые услыхала голос Жоса Волка, внезапно появившегося в Монреале, неизменно молчаливого парня, о котором никто ничего не знал.

— Во всяком случае, к тому знаменательному дню мы были знакомы уже несколько недель, и, кажется, помолвлены. Но даже сейчас я удивлена: ни разу я не слышала от него таких длинных тирад! Что же до смеха…

Собеседники согласились, что родственные узы напоминают невидимую сеть птицелова: братьям и сестрам суждено навечно застревать в ее ячеях.

Оставалось только поражаться природе этих загадочных уз, которые лишний раз доказали свою неразрывность.

А ведь Анжелика и ее брат так плохо знали друг друга! Старшие учатся в коллеже, и младшие видятся с ними только во время каникул. Сходство характеров тоже не могло служить объяснением — ведь Анжелика и ее брат были совершенно разными людьми. У них не осталось ни одного общего воспоминания о совместных проделках, потому что они ни разу не играли вместе. Неужели дело в том, что они носят одну и ту же фамилию? Возможно. Что они одной крови? Нет. Другое дело — привязанность брата и сестры. И здесь важно уже не то, что они вышли из одного чрева, что выросли из одного семени напротив, порой это служит причиной раздоров.

— Сознаюсь, меня очень долго смущало, — говорил Жосслен, — что моя мать, которая в первые годы моей жизни не могла на меня надышаться, стала к тому же матерью всем вам. Все эти сопляки казались мне бессовестными самозванцами, объявляющими эту женщину также и своей матерью…

Брат и сестра согласились, что больше всего членов семьи связывает обычно совместная жизнь, когда они в первые годы собираются за одним столом, под одной крышей, где слабое дитя, регулярно со времени изгнания рода человеческого из рая выбрасываемое в холод и непроглядность ночи, обретает право отдохнуть душой.

— …и куда все мечтают вернуться…

— Нет, — отрезал Жосслен, — я никогда не мечтал о возвращении в старый замок, готовый обрушиться, и всегда радовался, что оказался от него за тридевять земель. Нет, Анжелика, наша связь даже не в этом. Тогда в чем же?

— Кстати, — вспомнила Анжелика, — у меня есть бумаги, которые тебе надо будет подписать.

С этими словами она нашарила в своей сумочке конверт с документами, полученными от «старика» Молине, который обращался к ней с просьбой предложить их на подпись ее брату Жосслену при встрече, чтобы старый управляющий имением Плесси-Белльер мог и в Нью-Йорке не терять из виду наследственные и прочие дела «молодежи» семейства Сансе де Монтелу, как он делал это прежде.

Бриджит-Люсия протянула руку за бумагами. Она давно привыкла, что подобные вещи не вызывают у ее супруга ни малейшего интереса. Она бралась изучить эти бумаги, пока же попросила Анжелику вкратце объяснить, о чем идет речь.

Жосслену как здравствующему старшему члену семьи предлагалось передать права наследования его брату Дени, который теперь проживал в имении с многочисленным семейством, отказавшись от карьеры офицера ради того, чтобы старая крепость Монтелу вконец не лишилась обитателей — Дени?

Нет, такого братца он не припомнит. Наверное, это был самый последний отпрыск. Бриджит-Люсия покачала головой, скорчив гримасу, ясно свидетельствующую, что при всей своей снисходительности она иногда открывает в спутнике жизни черты, превосходившие ее понимание.

— До тех пор, пока мы не узнали на днях, что к нам пожалует одна из его сестер, я понятия не имела о его прошлом. Я даже не знала, откуда он такой взялся! Что касается братьев и сестер, которых, оказывается, у него пруд пруди, то мы, разумеется, счастливы… хоть и поражены.

— Значит, он себе помалкивал и ни о чем не рассказывал! — в свою очередь удивилась Анжелика. — Странно, что вы вообще поженились!

Не приходилось сомневаться, что супругов связывало чувство, не требовавшее слов, сила невысказанной любви. Но этим дело не исчерпывалось.

— Он меня очаровал! — пробормотала Бриджит-Люсия, не найдя иного объяснения.

Анжелике и в голову не могло прийти представить себе брата под таким углом зрения. В ее памяти он всегда оставался неисправимым брюзгой. Но что может быть легкомысленнее и беспочвеннее, чем мнение сестры о брате, который старше ее аж на пятнадцать лет? Разумеется, ей в детстве не было дано догадаться, каким он станет в зрелые годы.

Она поделилась с собеседниками этими мыслями, и они согласились, что труднее всего расстаться с впечатлениями, сложившимися в детстве. Это как репей! Возможно, ребенок судит справедливо и обостренно, однако он многого не знает, ему не хватает пищи для размышлений, ему не с чем сравнивать. Он руководствуется интуицией, но суждения его сиюминутны, он замкнут в собственном мирке, оставляющем после себя смутные, лишенные подробностей воспоминания, застывшие образы и портреты, краски на которых не меняются, что бы ни происходило, что бы ни преподнесла впоследствии жизнь.

Брат и сестра Сансе де Монтелу припомнили, радуясь общности былых впечатлений, что Молине всегда был стариком, Гортензия — каргой, Раймон педантом, кормилица Фантина — чудесным, но несколько странным созданием, остававшимся опорой всего замка, без которой они не смогли бы существовать в его древних стенах. Во всяком случае, она сумела всех в этом убедить.

Гонтран был нелюдимой личностью, на которого махнули рукой, предоставив ему возиться с кусочками древесного угля и красками. Была еще Мари-Агнес, запомнившаяся им хуже, — она была совсем малышкой и лежала в колыбели, но они не забыли ее странный взгляд — взгляд хитрой притворщицы.

— Она аббатиса.

— Не может быть! Мари-Агнес была такой же скрытной и дерзкой, как и этот крошка Альберт, которому было два года, когда Жосслен покинул отчий дом.

Альберт был болезненным, он напоминал бесцветного червяка, у него вечно текло из носу…

— Так вот, он теперь тоже настоятель монастыря!

Тут уж оба покатились со смеху.

— Можете мне поверить, — воскликнула Бриджит-Люсия с горящими глазами, — я впервые в жизни слышу, чтобы он так хохотал! Спасибо вам, сестричка, за это чудо.

— А какой вам представлялась я? — не выдержала Анжелика. — Ведь я была такой непослушной, такой фантазеркой, что то и дело доводила до слез тетушку Пюльшери.

— О, ты была Анжеликой — этим все сказано! Мы колебались, кем тебя считать: бесстыдницей или ангельским созданием. Мы не смели вынести окончательного приговора, потому что кормилица Фантина предостерегла от этого нас, старших — Раймона, Гортензию и меня, — как только ты родилась. Помню, с каким торжественным, почти грозным видом она произнесла: «Она не такая, как вы.