Цикл романов "Анжелика" Компиляция. Книги 1-13" (СИ) - Голон Серж - Страница 1220

«Я едва не потеряла сознание».

Она представила себе несчастную мать-англичанку мертвой, с проломленным черепом, распростертую в траве около своих детей-близнецов с отсеченными, как у сломанных кукол, головами… Надо было во что бы то ни стало отогнать от себя это видение. Иначе ей грозит новый приступ. При этом она корила себя за то, что ничем не помогла бедному англичанину, вошедшему с круглой шляпой в руке и смотревшему на нее так, словно в ее власти было воскресить его родных.

Хуже всего было то, что эти усобицы, периодически сотрясавшие Новый Свет, выходили из-под контроля, поскольку пролитая кровь взывала к отмщению.

Впрочем, сейчас лучше было не думать об этом.

Анжелика достала часики, которые носила у пояса, встряхнула и завела маленьким ключиком, решив, что они остановились.

Утро было еще совсем не позднее. Она была одна, по крайней мере, так ей казалось, ибо в доме царила глубокая тишина, словно все лакеи и слуги внезапно куда-то ушли.

Куда? На рынок? В церковь?

Приученная инстинктом, обострившимся за время жизни, полной неожиданностей и испытаний, мгновенно схватывать мельчайшие детали, незаметные для других, некоторые неявные человеческие реакции, Анжелика с самого начала была заинтригована поведением их салемской хозяйки миссис Анн-Мэри Кранмер.

В самом деле, всем своим насупленным видом она давала понять, что не может уразуметь, почему считается нормальным, что именно она всякий раз, как эти иностранные гости заявлялись в Салем, должна принимать их, словно они недостойны переступать порог истинно ортодоксальных в своей пуританской вере домов, словно их настороженная религиозность страшится ядовитых греховных испарений.

Словом, обратив внимание на все эти особенности поведения дамы, которая, с одной стороны, встречала их с почестями, а с другой — бросала вызов, Анжелика получила от Жоффрея вполне удовлетворительное, на ее взгляд, объяснение.

Урожденная Векстер, дочь Самуэля, одного из самых набожных и непреклонных основателей города, она вышла замуж по любви за известного англичанина, очаровательного и весьма аристократичного сэра Томаса Кранмера. В сущности, после свадьбы она должна была бы навсегда покинуть берега Салема, эти чего уж там скрывать — места ссылки, и перестать существовать даже в воспоминаниях как для своих родных, так и для остальных жителей Массачусетса.

Но тут оказалось, что это смелое решение не так-то легко осуществить.

Прежде всего потому, что вышеназванный англиканец занимал весьма высокий пост в королевской администрации. Кроме того, он приходился дальним родственником Томасу Кранмеру, архитектору Кентерберийскому, советнику Генриха VIII, в смутное время после первого этапа Реформации покровительствовавшему известному шотландскому проповеднику Джону Кноксу, который, как известно, являлся основателем радикального крыла английского протестантизма, породившего пуританизм, и которого казнили в эпоху царствования Марии Тюдор — католички, прозванной Кровавой.

Элементарная признательность предписывала известную терпимость в отношении его внучатого племянника… Наконец, достопочтенный Самюэль Векстер не хотел бы навсегда потерять свою единственную и потому бесценную дочь.

Итак, супружеская чета получила признание в Салеме, и все привыкли к Томасу Кранмеру, его кружевам и бриллиантовой серьге.

Часто оставляемая своим мужем, беспрестанно курсирующим между Бостоном, Ямайкой и Лондоном, дочь Самуэля Векстера еще более ожесточилась в своей набожности, и, словно желая оправдать в собственных глазах эту безумную страсть, поставившую ее вне общества, оплотом которого ей надлежало стать, она еще ревностнее принялась исполнять свой религиозный долг.

И вот оно, жестокое наказание, — легкость, с какой обращались к ней, отправляя на постой явных пособников Сатаны: «Кому, как не вам, оказать им гостеприимство?»

Анжелика придвинула к себе кресло со спинкой, украшенной вышивкой, и расположилась вблизи окна на расстоянии, позволявшем наслаждаться свежим дыханием морского бриза. Салем, что в переводе с древнееврейского значит «мир», представлял собою очаровательный городок с крытыми дранкой крышами, завершающимися остроконечными коньками каменных труб, которые были сложены из серых валунов или красного кирпича на домах нотаблей и богатых торговцев.

В нем действовало сугубо теократическое законодательство, а моральные установления непосредственно заимствовались из Священного Писания.

Зато там цвела самая красивая в мире сирень. И до середины лета их белые и фиолетовые гроздья приникали к темным, выкрашенным ореховой краской стенам домов. В палисадниках, густо поросших целебными травами и овощами непременные атрибуты каждого жилища в соответствии с традициями, установленными первыми эмигрантами, — мерцали листья амаранта и бледно-зеленые тыквы, благородные культуры, выбрасывавшие даже на тротуары извивающиеся, как мохнатые змеи, усики стеблей, увенчанных большими желтыми цветами, которые привлекали множество пчел.

Теперь, вновь почувствовав уверенность, Анжелика упрекала себя за глупость.

Странно было задавать себе этот вопрос: «Почему я захотела ребенка?» Разве дано кому-нибудь знать причины, вызывающие в сердце женщины эту великую животворящую жажду материнства? Она одна, и вместе с тем им несть числа, все очевидные, но нет ни одной решающей, ибо это сфера, не подлежащая разумению.

Анжелика вспомнила, что начала мечтать о нем еще в Квебеке, видя, как маленькая Эрмелина де Меркувиль, протягивая ручонки, устремлялась ей навстречу. Что плохого в том, чтобы вновь испытать радость материнства, если не смогла в полной мере насладиться ею прежде?

Восстановить гнездо, потрясенное столькими пронесшимися над ним ураганами?

Но прежде всего, и это желание постепенно брало в ней верх над остальными, по мере того, как все упрочивалось вокруг них и в них самих, она хотела, чтобы отцом ребенка был именно он. Он, ее любовь, ее возлюбленный, ее тихая гавань и ее мука, он, единственный мужчина всей ее жизни, он, Жоффрей де Пейрак, ее муж вот уже скоро двадцать лет.

Но, достигнув ценою неслыханных усилий, вопреки тяжелейшим испытаниям, тернистым и извилистым дорогам, но и благодаря упорству, граничившему с одержимостью, и воле, нередко являвшейся источником опасностей, навстречу которым она без оглядки устремлялась, словом, достигнув цели, добившись осуществления всех своих мечтаний, любви, счастья, покоя рядом с тем, кого она так упорно искала, которого считала погибшим и которого в результате интриг и недоразумений едва не потеряла вновь, как если бы ревнивая судьба отвергала постоянство их чересчур пылкой страсти, она решила увенчать свою трудную победу чем-то воистину непреходящим.

Она мечтала о ребенке от него, как мечтала бы о ребенке от нового возлюбленного, чтобы скрепить узы, способные навечно удержать этот дар судьбы.

Это было очередным свидетельством неувядающей новизны их отношений.

Ибо надо отдать ей должное: мысль о ребенке никогда не пришла бы ей в голову в первое время после их долгой разлуки. С тех пор минуло уже почти три года.

Когда она мысленно возвращалась к той поре, воспоминания о ней казались ей такими далекими и нереальными, что она едва узнавала себя в них. Как часто им не хватало терпимости, им, упрекавшим друг друга в наносимых жизнью ударах, не понимавшим, что они оба жертвы и что именно это обстоятельство еще теснее сближает их. На осознание этого нужно было время, и вот теперь она удивлялась тому, как много они пережили…

Как порой они отчуждались, готовы были расстаться, доходили почти до взаимной ненависти, оставаясь при этом такими близкими, очарованными друг другом! Какими чудесными представлялись ей их отношения сейчас, когда она о них думала! Если бы не это их взаимное притяжение, с каждым взглядом все более непреодолимое, связывающее их колдовскими чарами, грезами и внезапными порывами, ко всяким расчетам равнодушное, разве смогли бы они осилить столько препятствий, узнать так много привлекательного друг в друге, возвыситься над разочарованиями и безысходностью, порожденными столькими несчастьями?