Открытки от незнакомца - Кларк Имоджен - Страница 3

– Чашечку чая? – предлагаю я.

– Нет, благодарю. – Она сопровождает отказ решительным жестом. – Пила недавно. Что ж, может быть, расскажете мне про вашего отца и про то, какие у вас здесь правила?

Сама не замечаю, как все ей выкладываю: как меня удручает непредсказуемость отца, собственная неспособность справляться с его нескончаемыми вопросами, чувство вины перед ним. Я говорю, а она кивает, как будто слышала все это раньше – возможно, так оно и есть. Время от времени она прерывает меня фразами вроде: «Прямо так и делает?» или «Ах вот он как!», от которых растет моя уверенность. Чем больше понимания она проявляет, тем охотнее я делюсь с ней подробностями. В конце концов мне полностью изменяет чувство дочерней лояльности и я принимаюсь расписывать нашу с отцом совместную жизнь как она есть.

– Я работаю дома, от этого дополнительные сложности, – жалуюсь я и кивком указываю на стопку журналов для невест на кофейном столике. – Замуж не собираюсь, – добавляю, заметив ее интерес к моей левой руке. – Так я зарабатываю на жизнь: придумываю фасоны свадебных нарядов и сама их шью. Мастерская у меня прямо здесь, в доме.

Она кивает и воздерживается от личных вопросов. Как ни странно, это меня разочаровывает, хотя обычно я терпеть не могу болтать о себе.

– Одним словом, – торопливо продолжаю я, – мы с моим братом Майклом это уже обсудили. Он теперь живет в Лондоне, мы редко видимся. – Я не объясняю причин, не хочу ее отпугнуть в самом начале. – Мы с ним согласились, что пора обратиться за помощью к профессионалам. Поэтому вы здесь.

Я облегченно перевожу дух и улыбаюсь ей, как школьница директрисе. Оказывается, мне очень хочется ей угодить. Все было бы куда проще, если бы я могла попросту предложить ей работу, но я напоминаю себе, как важно сперва убедиться, что она нам подходит. Все-таки речь идет о папе и его потребностях, а не обо мне, не о моих нуждах.

– Что ж, я с радостью возьмусь, если вы не против, – говорит она, как будто читает мои мысли. – Я могу работать в любое удобное для вас время. По вечерам тоже, об оплате договоримся. Смогу даже у вас ночевать, когда до этого дойдет. Если вы, конечно, не захотите определить его в хоспис.

У меня в горле встает твердый, как камень, ком. Чужие отстраненные речи о закате жизни родного отца – все равно что игла в самое сердце; в то же время ее честная практичность служит мне утешением.

– О, простите! – спохватывается она, увидев, что я с трудом сдерживаю слезы. – Знаю, как вам тяжело, но не беспокойтесь, чего я только не повидала! Моя задача – постараться, чтобы все прошло для вас как можно безболезненнее.

– Благодарю, – отвечаю я, борясь с жжением в глазах. – Просто… Ну, вы знаете. – Я с трудом сглатываю, превозмогаю боль и возвращаюсь к прозе жизни: – Пять лет назад, когда у него диагностировали раннюю болезнь Альцгеймера, он еще был в порядке, только изредка слегка путался. А теперь все покатилось под откос. Его уже небезопасно оставлять одного. Ему ничего не стоит испачкаться и ужасно из-за этого расстроиться. К буйству он не склонен, хотя порой и такое случается…

Я вдруг пугаюсь, что она сбежит из-за моей откровенности, и еще лучше понимаю, до чего мне хочется, чтобы она осталась.

– Но это же не проблема, правда? – торопливо спрашиваю я. – Такие срывы бывают у него нечасто – я про буйство. Примерно раз в месяц. На меня он никогда не нападает, разве что швыряется вещами. Думаю, это он скорее от отчаяния.

Сиделка кивает, хорошо меня понимая.

– Ничего страшного, – говорит она. – Такое бывает сплошь и рядом. Немудрено испугаться, но когда умеешь с этим справляться, то все в порядке. Вы прочтете в моих рекомендациях, что у меня богатый опыт ухода за пациентами с болезнью Альцгеймера. Хорошо понимаю ваши переживания. Доверить уход за любимым человеком постороннему очень трудно, остается надеяться, что посторонней я для вас останусь ненадолго.

Все это звучит как хорошо заученная речь, и все же я без промедления решаю ее нанять.

– Показать вам дом? – спрашиваю я. – Боюсь, это будет нелегкое испытание, я уже перестаю справляться с хозяйством. – Я виновато улыбаюсь, но она машет рукой, отметая мои страхи. С каждой минутой она все больше мне нравится. – Комната отца наверху, – продолжаю я, – но есть еще комната внизу, можно будет переселить его туда, когда он не сможет пользоваться лестницей. Мы уже позаботились о кое-каких приспособлениях, установили перила на лестнице и в ванной. Вы все сами увидите. Если захотите, устрою вам знакомство с папой.

Она смотрит на меня с широкой доброй улыбкой.

– Было бы чудесно, – говорит она.

3

Энни, 1969

Энни мечтает сбежать во Фринтон-он-Си. Она никогда не бывала в этом симпатичном приморском городке, но ее мать однажды получила оттуда открытку, и Энни понравился запечатленный на ней вид. Открытка несколько недель красовалась на камине в лучшей комнате, а Энни до одури глазела на нее, мечтая, как затеряется среди рядов пляжных домиков. Ей особенно полюбился один из них, фисташково-зеленый. Она фантазировала, что в этом домике стоит кроватка с розовым атласным одеяльцем, рядом с кроваткой – лошадка-качалка, на окнах полосатые занавески, которыми можно отгородиться от мира. Таким ей хотелось видеть свой дом.

Открытка стояла у старинных бронзовых часов, пока отец Энни не схватил ее в разгар очередной ссоры и не порвал на четыре части. Энни хотела его остановить, объяснить про кроватку и про лошадку-качалку. Но проще было не мешать ему рвать открытку. Она уже начинала привыкать к тому, что ее мечты часто будут оказываться в мусорной корзине.

Она сказала своей сестре Урсуле, что собирается сбежать, но та подняла ее на смех. Какое еще бегство? Куда? Энни пришлось рассказать про пляжный домик во Фринтоне-он-Си. Урсула ненадолго пришла в замешательство. Что еще за безопасное место, известное Энни, но не ей? Но потом она опять засмеялась, потому что была старше и знала про все на свете, и у Энни хлынули слезы горького разочарования. Больше она не заговаривала о Фринтоне: приберегала его в памяти на тот экстренный случай, когда все станет из рук вон плохо.

Конечно, о бегстве не может быть речи, ведь Энни всего десять лет, это лишь глупая мечта. То ли дело тринадцатилетняя Урсула, у нее больше шансов сбежать, но она не жаждет свободы так, как Энни. Когда дело становится совсем худо, Урсула уходит в свою комнату и рисует, пока не минует опасность. Со временем Энни догадалась, что Урсула нашла, куда бежать, – в свое искусство. Самой Энни приходится полагаться на фантазии. Увы, ее внутренний мир – ненадежный друг: иногда он принимает ее сторону, но чаще она вынуждена блуждать по его закоулкам, забредая в неведомые тупики.

Сейчас Энни сидит в кухне семейного дома в лондонском Ист-Энде и чистит на ужин картошку. Нож тупой, шкурка норовит упасть не туда, кажется, что картофелин, которые предстоит очистить, становится не меньше, а больше, как будто кто-то исподтишка подбрасывает их в кастрюлю. Энни запускает руку в холодную грязную воду, вылавливает очередную картофелину, ищет на ней глазки и зеленые пятна, но не находит ни того, ни другого. Уже взяв на изготовку нож, она слышит, как открывается входная дверь, и смотрит на часы на стене кухни. Они показывают только половину пятого. Он вернулся раньше обычного. Энни опускает голову и начинает орудовать ножом в ускоренном темпе. Ей слышно, как он ходит по дому, бросает ключи в вазу на столике в прихожей, вешает пальто, открывает дверь в гостиную. Она знает, что следующая на очереди – кухня. Она торопливо срезает шкурку, та получается слишком толстой, а это чревато наказанием.

Дверь распахивается, и вот перед ней он, ее отец: низкорослый, плотно сбитый человек с густыми рыжеватыми волосами, уложенными при помощи бриолина плотными волнами. Он – сама массивность, прочность.

– Привет, милая, – произносит он. – Что на ужин?