Красные часы - Зумас Лени - Страница 3

Она начинает новый:

– Мисс? Вот ваше лекарство.

– Спасибо, – жизнеописательница подписывает стилусом экран на кассе. – Как делишки?

Мальчик с чу́дными ресницами разводит руками.

– Если тебе от этого будет хоть какая-то радость, из-за этого лекарства мои вагинальные выделения будут знатно вонять, – говорит жизнеописательница.

– Ну, хоть ради благого дела.

Она откашливается.

– Получается сто пятьдесят семь долларов и шестьдесят три цента.

– Что?

– Простите.

– Сто пятьдесят семь долларов? За десять таблеток?

– Ваша страховка на это не распространяется.

– Но почему?

Мальчик с чу́дными ресницами качает головой.

– Я б вам их с радостью за так отдал, но у этих гадов тут везде камеры понатыканы.

Знахарка

Хромая несушка снесла два яйца: одно целое, одно треснуло.

– Спасибо, – благодарит знахарка курицу – темную браму с красным гребешком и пестрыми перышками.

Несушка сильно хромает, ее вечно все теснят, а потому она нравится знахарке больше прочих. Такое счастье – каждый день кормить ее, оберегать от дождя и лис.

Положив целое яйцо в карман, знахарка насыпает зерно козам. Ганс и Пинка где-то на выпасе, но скоро вернутся домой. Они знают: если забраться слишком далеко, знахарка не сможет их защитить. На крыше козлятника отходит дранка, гвозди нужны. Под козлятником раньше ночевал заяц-беляк – летом бурый, зимой беленький. Морковку терпеть не мог, а вот яблоки обожал, и знахарка старательно вырезала из них семечки, ведь яблочные семечки для зайца – страшный яд. Такой мягонький был, ну и ладно, что у коз воровал люцерну и гадил своими шариками в ее постели, когда его пускали в дом. Однажды утром знахарка нашла его трупик – изорванный окровавленный меховой мешок. В ее горле заклокотала ярость: мерзкий койот, мерзкая лисица, мерзкая рысь, ты его забрала, но они ведь просто кормились, нельзя было его забирать, зимой добычи мало, но это был мой заяц. Она копала и плакала. Похоронила зайца рядом со старой кошкой своей тети – две могилки под земляничником.

Вернувшись в дом, знахарка смешивает яйцо с уксусом, добавляет пастушью сумку – это для клиентки. Клиентка придет чуть позже, у нее слишком сильно кровит, сгустками. Лекарство облегчит боль и приостановит кровотечение. Ни работы, ни страховки у клиентки нет, а в записке говорилось: «Могу отдать батарейками». Яйцо с уксусом отправляется в стеклянную банку, а банка с крепко завинченной крышкой – в мини-холодильник, на полку рядом с завернутым в фольгу клинышком чеддера. Знахарке очень хочется сыра, прямо сейчас, сию же секунду, но сыр – только по пятницам. А черные лакричные конфетки – по воскресеньям.

В основном ее кормит лес. Жеруха и сердечник, одуванчик, подорожник. Солянка и звездчатка. Медвежья трава – если запечь, пальчики оближешь. Корень лопуха – на пюре или поджарить. Индейский салат и крапива, а еще чуточку подъельника (варишь белые стебельки, солишь, поливаешь лимонным соком, и получается объедение, но слишком много нельзя – можно отравиться насмерть). Еще она собирает кое-что в садах и на полях: лесные орехи, яблоки, клюкву, груши. Если бы можно было питаться от одной земли и не пользоваться плодами рук человеческих, знахарка бы так и жила. Пока она еще так не умеет, но это не значит, что не научится. Она же Персиваль.

Ее мать была Персиваль. И тетя была Персиваль. Знахарка стала Персиваль в шесть лет, когда мать ушла от отца. Отец почти всегда пропадал вечером в пятницу, не возвращался до самого понедельника и никогда не объяснял почему.

– Женщина должна знать почему, – говорила мать знахарки. – Ты уж, мудоскок, хоть в одном меня уважь: где и с кем?! Сколько лет и как звать?!

Они ехали на запад через юго-восточную Орегонскую пустыню, через Каскадные горы, мать курила, а дочка плевала в окно. Добрались до побережья, где держала лавочку тетя знахарки – торговала там свечками, рунами и картами Таро. В самую первую ночь в ее доме знахарка спросила, что это за шум такой, и услышала в ответ:

– Океан.

– А когда он перестанет?

– Никогда, он беспрестанный, но скоротечный, – ответила тетя.

– Пафосная ты моя, – заметила мать знахарки.

Знахарке пафосные нравились гораздо больше обдолбанных.

Она лежит голая возле печки, на руках кот, по крыше монотонно барабанит дождь, леса черны, лисицы затаились, совята спят в гнезде. Душегуб спрыгивает на пол и мягко идет к двери.

– Хочешь промокнуть, маленький мудоскок?

Золотистые глаза смотрят важно и торжественно. Серые бока подрагивают.

– У тебя встреча с подружкой?

Знахарка скидывает одеяло, открывает дверь, и кот выскакивает на улицу.

Каждый раз, когда приходила Лола, Душегуб прятался, и Лола думала, что знахарка живет в лесной хижине совсем одна.

– Не страшно? В этой глуши в горах посреди ночи, где никого нет, кроме тебя?

Глупая бабешка, почему никого – а как же деревья? А кошки, козы, куры, совы, лисы, рыси, чернохвостые олени, монтерейские ночницы, краснохвостые сарычи, серые юнко, пятнистые осы, зайцы-беляки, бабочки-траурницы, долгоносики-скосари, души, покинувшие смертные оболочки.

Одна – если только в смысле людей.

Лола больше не объявлялась с того самого раза, когда подняла крик. Не оставляла записок для знахарки на почте, не приходила. Она тогда не просто кричала. Она нападала. Лола в чудесном зеленом платье нападала. А знахарка нет. Знахарка тогда и рот-то почти не открывала.

Уже полдень, а козы не вернулись. Живот сводит от тревоги. В прошлом году они разорили туристскую стоянку возле железки. Какой-то глупый турист разбросал еду по лесу – сам виноват. Когда знахарка их нашла, он целился в Ганса из ружья.

– Больше не выпускайте их со своего участка, – сказал он, – а то ведь я тушеную козлятинку люблю.

Когда-то в Европе устраивали судилища над зверями[4]. На виселицу отправляли не только ведьм. Одну свинью повесили за то, что та отожрала у ребенка лицо, мула зажарили живьем за то, что с ним совокуплялся его хозяин. Петуха привязали к позорному столбу и сожгли за то, что он пошел против своей природы и отложил яйцо. Пчел признали виновными, когда из-за их укуса погиб человек, и удушили в улье, а мед уничтожили, чтобы он не осквернил ничьи губы.

Та, у кого на губах преступный мед, уронит соленую кровь там, где сходятся бедра. И соль потечет, ибо вкусила она меда пчелы с дьявольским ликом. Лики пчел, свершивших убийство, напоминают лики дохнущих от голода псов, а глаза этих псов так похожи на человечьи.