Весь Роберт Маккаммон в одном томе. Компиляция (СИ) - Маккаммон Роберт Рик - Страница 1697

Они подошли к траулеру. Чейн с Яной уже выбирали швартовы. Индеец несколько секунд внимательно смотрел на Кипа, но ничего не сказал.

Мур перебрался на борт и взялся помогать Чейну и Яне; тогда Чейн скрылся в рубке, и траулер, грохоча дизелями, двинулся в сторону кисс-боттомского пролива.

Океан вокруг траулера превратился в подвижную черно-белую равнину. Волны поднимали судно и сбрасывали в водяные ямы, тускло мерцавшие, как тысячи глаз. Белые гребни разбивались о нос траулера, и пена текла по палубе и исчезала в шпигатах. Мур — он стоял на баке и следил за морем — посмотрел на небо и увидел отвратительную однообразную серо-жёлтую массу. Траулер лег на северо-восточный курс, и вдалеке, закрыв горизонт и превратив его в необъятный пустой дверной проём, возникли густые черные тучи.

Мур обернулся, чтобы поглядеть на Кокину — зеленое пятно на сером. Потом обзор ему закрыла высокая волна с гребнем в прядях водорослей. Они прошли пролив и двигались через пучину Бездны, и море било снизу по обшивке.

Мура пронизала холодная дрожь: он понял, чем был горизонт.

Широко распахнутой дверью.

Дверью в царство мертвых.

Держась за планшир, он прошел мимо Кипа в рубку.

Глава 24

— Впереди полоса шторма, — угрюмо сказал Чейн. На руках, державших штурвал, от усилий вздувались мышцы. По всей длине траулера поскрипывали доски, вода плескала в стекло рубки с таким звуком, словно кто-то хлопал в ладоши. Ветер улегся, но море было неспокойным — дурной знак.

Впереди, ближе к Ямайке, море бурлило и ходило ходуном. Они шли недостаточно быстро, хотя Чейн понимал, что волна задержит и подводную лодку.

Чейн вёл «Гордость» по просветам между волнами, успевая выискать спокойную воду раньше, чем пена обрушится с гребня и закроет лазейку; сильное встречное течение так и норовило завладеть рулем и развернуть корабль бортом к волне. Чейн лелеял «Гордость», словно сильную, чуткую женщину. Он построил ее своими руками из материалов, украденных с верфи Лэнгстри, и списанных частей двигателей и плавал на траулере уже семь лет — ловил рыбу с командой, набранной из местных индейцев. «Гордость» была славным суденышком, быстроходным и остойчивым. Сейчас Чейн не отрываясь смотрел вперёд, время от времени поглядывая на компас и латунный барометр, установленные на панели перед ним. Стрелка барометра стояла низко и продолжала падать.

— Как бы эту лодку ни болтало, — сказала Яна, — она будет плыть и плыть — такая конструкция, низкая осадка. Не переворачивается.

— Все эти годы, — сказал Кип Муру, — эти твари старались снова вывести лодку в море… может быть, даже лежа на дне они как могли поддерживали рабочее состояние двигателей. Все это время у них была одна-единственная цель. Страстное желание нанести ответный удар, жгучая ненависть, иссушающая жажда. — Он повторял все то, что говорил ему Бонифаций.

— Экипажи немецких подводных лодок были специально обучены импровизировать, — рассказывала Яна. — Они пользовались тем, что было под рукой — проволокой, тросами, обломками досок, даже металлом переборок. Есть документально зафиксированные случаи, когда субмарины, пролежав на дне несколько дней, всплывали — в последний момент, когда воздух был практически на исходе, — исключительно благодаря мужеству и смекалке команды. Мне кажется, в некоторых отношениях храбрее их не было.

— Корабль Ночи, — прошептал себе под нос Кип, который стоял в глубине рубки, обхватив рукой деревянную балку. Он очень устал и чувствовал себя совершенно разбитым. Ему не давал покоя вопрос, как бы он поступил, если бы его опасения сбылись, если бы Майра и Минди погибли. Когда он увидел кровь на стене своего дома, его мир начал рушиться. Майра рассказала: два монстра вломились в дом, и один из них полоснул Минди когтями, но Майра стала стрелять и прогнала их, а потом подхватила Минди на руки и побежала в деревню. Там тоже были эти твари, много, и они убили бы ее прямо на улице, если бы из дыма не появились люди и не отогнали их. Лэнгстри, вспоминала Майра, бил чудовищ железным прутом, но они завалили его толпой. Майра и еще несколько мужчин и женщин спрятались в подвале бакалейной лавки. Твари чуть было не сорвали крышку с люка, который вёл в подпол, но бакалея вдруг запылала, и, испугавшись огня, они удрали. Сама Майра вместе с остальными едва успела выбраться из магазина до того, как рухнула горящая крыша.

— Боже, — сказал Кип, стряхивая страшное воспоминание. — Что если они прошли другим проливом и двигаются теперь к Тринидаду, Гаити или даже к Штатам? Чейн, ты сказал, что если сумеешь догнать лодку, то загонишь ее на Джейкобс-Тис. Я хочу знать как.

Чейн не повернул головы. Он смотрел, как собирается буря.

— В свое время узнаете, — сказал он. — Найти-то я ее найду, не сомневайтесь. За мной должок, да и за ней тоже.

— Но как же так? — спросил Мур, подходя к Чейну и хватаясь за панель управления, чтобы не упасть. — Я заметил в вас ненависть и страх. Откуда они?

— Я думаю, — ответил Чейн, и свет блеснул на его золотом амулете, — вы слишком много видите, Мур. — Он на миг умолк, словно что-то решая, потом кивнул и заговорил: — У меня бывают кошмары, Мур. Это один и тот же сон. Он никак не оставит меня в покое, а я не могу освободиться от него. Я в комнате, лежу на голой кровати без матраца. Я совсем еще маленький и ничего не знаю ни об ужасе, ни о зле, таящемся в человеческой душе, потому что мой мир — внутри огромного собора неба и моря. Я лежу в тёмной комнате и слушаю ночных птиц. Но вдруг они замолкают, и возникает другой звук. Тонкий высокий вой, он приближается, но я не могу убежать. И вот этот звук обрушивается на меня со всех сторон, проглатывает меня, накаленный и пронзительный, и выбраться из комнаты нельзя.

Я вижу, как по потолку бежит ломаная трещина, вижу, как потолок осыпается, сквозь него льется дождь огня и горячего металла. Что-то зазубренное ударяет меня по голове, и я хочу закричать, но у меня пропал голос. В горстях у меня моя собственная кровь, она кипит и пузырится. А потом боль. Жгучая. Невыносимая. Боже, какая боль… — На лбу у Чейна выступили бисеринки пота.

— В своем кошмаре я чувствую запах горелого мяса — это я горю, но никто не может мне помочь, потому что им не пробиться ко мне сквозь завал из пылающих досок. Потом темнота, долгая жуткая темнота. Наконец я вижу каких-то людей в белом, они велят мне отдыхать. Я лежу в комнате с зелёными стенами без зеркал. Но приходит день, когда мне с великим трудом удается подняться и я краем глаза замечаю чьё-то отражение в оконном стекле. Страшное лицо в желтых бинтах, сморщенное, обезображенное, смотрит оттуда на меня, испуганно округлив заплывшие глаза. От страха я бью по стеклу, я хочу уничтожить это существо, потому что знаю: однажды это видение уничтожит меня. Это лицо больше не человеческое, это лицо анакри, демона, а за ним — не храбрость, а песья трусость.

Чейн — его напряженное лицо было покрыто испариной — поглядел на Мура.

— Когда нацисты обстреляли Карибвиль со своей лодки, первое попадание было в мой дом. Моя мать с тех пор находится на грани безумия — вы видели ее. Отец и еще несколько смельчаков вооружились ружьями и гарпунами и на маленьком рыбачьем баркасе отправились искать чудовище. Больше я его не видел. Твари с этого плавучего исчадья ада отняли у меня жизнь, Мур. Отняли что-то доброе и хорошее и взамен вложили частицу себя. Они и по сей день тянутся ко мне — каждый час моего бодрствования, каждый миг моего сна. Они все время возвращаются, чтобы по частям вырывать из меня душу, и не уймутся, пока целиком не завладеют мной. Я боюсь их так, как никто никогда ничего не боялся на этом свете, Мур. Даже сейчас я дрожу и обливаюсь потом — и презираю себя за это. Я сам себе отвратителен: для кариба смелость — это жизнь, и если я умру трусом, моя душа никогда не обретет покой.

Он умолк и облизнул губы, меряя взглядом ширину морских коридоров.

— Я на десять лет покинул Карибвиль; я отправился в Южную Америку и работал сперва на кофейной плантации в Бразилии, потом в колумбийских каменоломнях. Там я научился взрывать камень динамитом. Все сторонились меня и проклинали — считалось, что я, человек с двумя лицами, обычным и обезображенным, приношу несчастье. Моим единственным другом была англичанка, вдова погибшего в крушении капитана грузового судна, лет на двадцать старше меня — она жила рядом с каменоломнями и стряпала для рабочих. Она жалела меня, научила читать и писать.