Воскресенье - Лафазановский Эрмис - Страница 16

Мы так и сделали. Один за другим осторожно вышли из комнаты и быстро огляделись. Все стало намного яснее. Предметы наконец приняли свои истинные формы. Мы все трое поняли, что будем заметны для внешнего мира, только если мы будем стоять прямо перед дверью, потому что слева и справа от двери находились стенды с рекламой, их-то и было видно с улицы. Правда, они закрывали только половину витрины, но этого, по моим оценкам, было достаточно, чтобы мы могли, пусть с большой осторожностью, передвигаться по магазину. Единственное, о чем надо было помнить, — это не появляться перед дверью и частями витрины, через которые просматривалась внутренность магазина. Там, где раньше мы видели пьяницу Тихо.

Конечно, то, что теперь мы могли спрятаться за стендами, не сильно изменило наше положение в лучшую сторону, но все-таки хуже было бы провести еще один день взаперти в маленькой комнате с туалетом.

— Я хочу пить, — сказала Веда, добавив, что она еще и хочет есть.

Мы все почувствовали жажду и голод, и это было достаточной мотивацией, чтобы мы все трое в два или три прыжка оказались за ширмой с правой стороны от входной двери. Она была слишком узкой для троих, и я выскочил снова, проскочил перед дверью (к счастью, никого не было) и устроился за стендом слева.

Мы затаили дыхание. Ждали, будет ли какая-то реакция на наши движения. Ничего не произошло. Было так же тихо, как когда мы пришли.

Я стоял, как вкопанный, и пытался при дневном свете разглядеть, где же я нахожусь. Хотя в моем словарном запасе не так много слов, относящихся к сфере торговли предметами роскоши, я тут же на месте сочинил устное эссе о роскоши.

О роскоши

Я не разбираюсь в предметах роскоши. Можно даже сказать, что я ничего не знаю ни о какой роскоши, и это результат моего полного отсутствия интереса к этой сфере человеческой жизни, главным образом из-за того, что роскошь никогда не была мне доступна или, как говорится, не находилась под рукой. Но все-таки, похоже, главной причиной моего незнания роскоши было мое формальное воспитание, на которое я много раз в жизни с достоинством ссылался, когда хотел указать на свою отдаленность от всякой посредственности. Во время моего формального воспитания, полученного в процессе школьного обучения в семидесятые и восьмидесятые годы двадцатого века, знание предметов роскоши характеризовалось как склонность индивидуума к принятию буржуазной культурной модели, модели, которая была по сути декадентской и, в конечном счете, полностью недопустимой, если учесть тогдашний тезис, что нужно удовлетворять только базовые экзистенциальные потребности и ничего больше. Роскошь была категорией, которая, принимая во внимание тот факт, что не каждый может ею обладать, создает различия, огромный разрыв между социальными статусами людей или, другими словами, приводит к таким социальным противоречиям, которые неизбежно заканчиваются конфликтом.

Исходя из этого, меня всегда воспитывали в соответствии с лозунгом: роскошь порождает конфликты. Но возможно ли от них полностью избавиться? Учитывая, что конфликты существуют во всем мире, человек естественно делает вывод, что бесконфликтное существование невозможно. Она, роскошь, всегда существовала не только в элитарных кругах, но и в низших слоях населения. Разница состоит только в том, что элита изобретает роскошь, но, однажды попробовав ее, объявляет ее старомодной, отбрасывает или, вернее, отпускает ее в народ, чтобы тот ей радовался. Но и в этом случае народная роскошь — не настоящая элитарная, а всего лишь имитация элитарной роскоши. И народ радуется. Зная это, элита, производитель предметов роскоши, говорит себе: позволим широким народным массам имитировать роскошь элиты, и таким образом мы сможем контролировать их со всеми потрохами. Если это удается, то все в порядке, а если нет, то возникают конфликты.

По этим причинам я, как личность, которая не хочет, чтобы ее контролировала элита (иначе я давно стал бы политиком), не имею никакого представления о роскоши или о предметах роскоши, да и не хочу его иметь. Мне без проблем можно налить в бутылку из-под виски домашнего самогона, и я буду уверен, что пью виски. Ну и что. Мне совершенно все равно, важно, что есть, что выпить.

Таким образом, роскошь повышает уверенность в себе и делает людей счастливыми, даже если это не роскошь, а всего лишь имитация. Но что делать людям, которых не интересует роскошь? Ну, их интересы, вероятно, в основном сосредоточены на основных и повседневных жизненных потребностях, которые для них гораздо важнее роскоши. С этой точки зрения мы можем считать этих людей морально чистыми, честными, искренними и верить, что в конце концов именно их будет Царствие Небесное. Но есть и люди, которые практикуют поддельную роскошь с намерением поднять свой рейтинг в округе, по соседству, среди близких и дальних родственников. В философских сочинениях таких людей называют обывателями и мелкотравчатыми мещанами не потому, что они малы ростом, а потому, что их души настолько мелки, что они не могут осознать серьезность повседневной жизни.

Мне потребовалось несколько минут, чтобы, окинув взглядом магазин, увидеть в нем часы, браслеты, ожерелья, кольца, серьги и другую подобную дребедень. Их качество я не обсуждаю. Больше тут ничего не было.

Пожалуй, главным доказательством того, что скромные познания в этой области у меня все же имеются, может служить то, что некоторые наиболее яркие предметы я опознал и про себя назвал турецким золотом. Как я уже упоминал, то, что выглядит роскошно, я способен обозначить лишь двумя словами — это турецкое золото. Не потому, что я действительно могу отличить французское, русское или южноамериканское золото от турецкого, а потому, что я слышал выражение турецкое золото с юных лет, еще играя с Тафо у мечети Яхья Паша. И теперь, когда эти слова пронеслись в моей голове, у меня вдруг возникла странная мысль о том, что я легко мог бы сбагрить это турецкое золото Тафо, который, насколько я знаю, последние годы занимался скупкой этого металла.

Эта мысль так взбудоражила меня, что во мне, в тайных уголках моей души, неизвестно почему и как, зародилось стремление к роскоши, которое до сих пор мне было не свойственно.

Но, к счастью, я с моим настоящим именем был не таким, и эта мысль пришла в голову Оливеру, человеку, который не я.

А этот Оливер показался мне испорченным человеком, потому что именно ему, а не мне, взбрела на ум чушь про золото, которое он может продать Тафо.

А идея эта появилась у Оливера, потому что они с Тафо были друзьями с детства. По-моему, с пятого класса. Они познакомились на летних каникулах в Охриде, тогда у них на двоих была одна маска для подводного плавания. Потом они стали неразлучными друзьями. Тафо приходил в дом Оливера, что было не очень интересно, но когда Оливер приходил к Тафо, в старый двухэтажный дом у мечети Яхья Паша, окруженный высокими стенами, за которые можно было попасть через низкую дверь, проходя через нее, приходилось наклоняться даже детям, — это была совсем другая история. В доме Тафо они сидели на полу на мягких подушках и радовались жизни, а мать Тафо, Неджмия, женщина, увядшая, как ее дом, только заслышав их, прибегала с кадаифом[4] и салепом[5]. У них, у Оливера и Тафо, от салепа вырастали седые усы, и они смеялись друг над другом. Потом Неджмия приносила ребятам пахлаву и вообще откармливала их, как на убой.

Тафо никогда не говорил о своем отце, и Оливер никогда о нем не спрашивал. Впрочем, дети никогда не говорили о своих отцах, потому что те были частью совершенно другого мира, которого они не понимали. Оливер видел отца Тафо только однажды, когда тот проходил из одной комнаты в другую. Он заметил, что это был неприветливый человек с морщинистым лицом, в белой шапочке. Он никогда не выходил к детям, потому что о детях должны заботиться женщины, а мужчины должны заботиться обо всем семействе и приносить деньги.