Когда поют деревья - Уокер Бу - Страница 3

Нино, кузен и лучший друг Аннализы, чуть ли не единственный, благодаря кому она до сих пор не возненавидела Пейтон-Миллз, притормозил возле Монумент-сквер и обернулся. Нино был сыном тети со стороны отца и приходился Аннализе ровесником. Его смазливое лицо обрамляли каштановые кудри, покрытые гелем и зачесанные назад, а одна вьющаяся прядь спадала на лоб. Нино отличался высоким ростом и заразительной улыбкой, а на баскетбольной площадке мог обставить кого угодно. Неудивительно, что рядом с водительским местом восседала, жуя жвачку, местная красотка по имени Сара. Ясное дело, итальянка – в семье Манкузо не принято было встречаться ни с кем, кроме итальянцев.

– Приехали, cugina, – закинув руку на спинку водительского сиденья, объявил Нино. – Потом за тобой заедем. И не вздумай отступать, пока не добьешься своего.

– Когда это я отступала?

Аннализа приоткрыла дверь и утонула в городском шуме, наполнившем ее чистейшим восторгом – автомобильные гудки, полицейские сирены, грохот ближайшей стройки, громкий смех и перепалки прохожих.

– Смотри не нажирайся – нам еще ехать домой, – предупредила она.

– Когда это я нажирался? – обаятельно и нахально ухмыльнулся Нино. Аннализа понятия не имела, как они с Сарой собираются убивать время в городе, но наверняка без похода по барам и обжиманий по углам дело не обойдется.

Если она не вернется в Пейтон-Миллз к семи вечера, бабушка посадит ее под замок до самого выпускного. По части строгости Nonna могла дать сто очков вперед ее родителям. Конечно, Аннализе было не привыкать идти против правил, но ей бы не хотелось, чтобы первая же вылазка в Портленд без тети и других взрослых стала и последней.

Выйдя из машины, она подняла глаза на бронзовую статую Пресвятой Девы Марии Победительницы – вооруженная мечом и щитом Дева смотрела почти прямо на нее.

«Пусть победа будет за мной!» – мысленно пожелала Аннализа.

Она достала из багажника сумку с блокнотом для рисования и оранжевую папку с портфолио, прежде принадлежавшую матери, хлопнула багажником, помахала на прощанье Нино и Саре, глубоко вдохнула соленый воздух, принесенный ветром с бухты Каско, и, перейдя через Конгресс-стрит, решительно двинулась к самой известной выставочной галерее Портленда. Настало время проявить себя в городе, ведь недаром она рисовала начиная с двух лет и продавала рисунки с тех пор, как ей минуло десять.

Нарядное кирпичное здание галереи было втиснуто между бутиком одежды и турагенством. Жители Мэна помнили разрушительный пожар тысяча восемьсот восемьдесят шестого, после которого Портленд отстраивался почти целиком из кирпича и бетона.

Аннализа замедлила шаги, вдруг подумав, что одета недостаточно строго. Но унылые скромные платья, в которых она посещала церковь, совершенно не вязались с ее характером, поэтому сегодня она выбрала блузку в крестьянском стиле, вдохновленную журналом «Вог», которую сшила сама по выкройке «Баттерика» из купленного на распродаже зеленого хлопка. Блузку дополняли синие клеши, поношенные кожаные ботинки и светло-коричневый пояс. Благодаря наставлениям мамы, тетушек и школьным урокам труда Аннализа неплохо управлялась со швейной машинкой.

Взявшись за дверную ручку, она замешкалась. Страх, который каким-то чудом удавалось сдерживать в машине, вцепился с такой силой, что даже засосало под ложечкой. Сегодня, в прямом смысле слова, решалась судьба Аннализы.

Из-за того, что у бабушки не было машины, Аннализа редко приезжала в город и посещала галерею всего лишь три раза. В присутствии хозяйки она всегда робела. Джеки Бертон славилась тем, что решительно поддерживала женщин-художниц. И хотя Аннализа знала, что с ее способностями можно попытать счастья и в других местах, ей хотелось принести свои работы именно сюда. Одобрение Джеки Бертон открывало прямую дорогу в общество художников Новой Англии.

Опасаясь, что от страха сердце выскочит из груди, Аннализа открыла дверь и вошла. Первым делом в глаза бросился блеск полированного паркета. Подавив непривычную робость, Аннализа исподлобья оглядела беленые стены, увешанные картинами, и сразу зацепила взглядом яркое полотно авторства широко известной на восточном побережье художницы Шэрон Максвелл.

Посреди зала стояли кругом модные ярко-розовые кресла, и в одном из них сидела, листая журнал, миссис Бертон. У нее были черные волосы с ежевичным отливом – словно, создавая ее, Господь Бог решил добавить капельку фиолетового, – узкое черное платье и черные туфли на высоком каблуке. Жемчужно-бирюзовое колье в вырезе платья продуманно контрастировало с темной одеждой.

Встретившись взглядом с миссис Бертон, Аннализа стиснула папку с портфолио.

– З-здравствуйте.

Миссис Бертон опустила журнал на колени.

– Шэрон гениальна, не правда ли?

Как видно, она подглядывала за гостьей.

Аннализа оглянулась на картину Шэрон.

– Я не люблю абстрактный экспрессионизм, но вижу вложенное сюда чувство.

– Ого, кажется, вы неплохо осведомлены. – Миссис Бертон поднялась с кресла. – Ищете что-то определенное?

Аннализе было совсем не место в галерее, и даже не из-за того, что она приехала из бедного заводского поселка – просто выставка не предназначалась для подростков. Ей очень льстило, что миссис Бертон относилась к ней как к клиентке, подыскивающей шедевр для своего особняка в Вест-Энде.

Она показала папку, изо всех сил стараясь понравиться хозяйке галереи.

– Миссис Бертон, я поклонница вашей галереи и ваших взглядов, – без запинки выпалила она. – Не откажетесь взглянуть на мои работы?

– Так ты художница! – оживилась Джеки Бертон, и у Аннализы немного отлегло от сердца. – С удовольствием. Зови меня Джеки. Как к тебе обращаться?

– Аннализа.

Ее охватил восторг. Неужели все так просто?

– Давай-ка присядем, Аннализа. Посмотрим, что ты принесла.

– Спасибо. – Она глубоко вздохнула, подавляя волнение, и опустилась в жесткое розовое кресло. Если Джеки одобрит ее работы, перед ней распахнутся двери в будущее. И тогда прощай тревоги о том, что на колледж не хватает денег и надо как-то зарабатывать на хлеб всю оставшуюся жизнь. Единственной заботой станет покорить мир своей кистью и красками.

Джеки уверенно взяла папку, словно делала это миллион раз (возможно, так оно и было), расстегнула кнопку и вынула рисунки. Аннализа выбрала десять самых любимых, созданных за последний год. Над одними она трудилась на уроках рисования, над другими – дома.

На первом рисунке рабочие шли по мосту через реку Линден к текстильной фабрике Пейтон-Миллза. Когда-то на фабрике работал ее отец, прежде чем поступить в колледж в Бангоре. Аннализа неделями мучилась над этой картиной. Отец в ее возрасте был великолепным спортсменом с блестящим будущим, но из-за несчастного случае при погрузке на складе повредил спину. Заглушая боль, он пристрастился к бутылке и кончил тем, что угодил на машине в овраг вместе с матерью Аннализы – пусть и не намеренно.

– Ну и ну, похвальная внимательность к деталям, – разглядывая рисунок, заметила Джеки. – Очень неплохо.

– Спасибо, – пробормотала Аннализа.

Очень неплохо… значит ли это, что в галерею возьмут хотя бы несколько ее картин?

Перелистнув страницу, Джеки задержалась на рисунке, изображавшем похороны родителей Аннализы. С высоты птичьего полета были показаны друзья и многочисленные родственники погибших. Они окружали тела родителей Аннализы, готовясь опустить их в землю. Впервые Аннализа нарисовала себя: она стояла, положив руку на гроб матери.

– Ты предпочитаешь реализм? – Джеки обернулась к Аннализе, отрывая ее от воспоминаний. – Я вижу, что ты не боишься рисовать правду. Весьма серьезные темы… если не сказать мрачные. Это ведь ты на рисунке?

Аннализа нервно переплела пальцы и стиснула их в замок.

– Два года назад я потеряла родителей.

Джеки положила руку на подлокотник ее кресла и извинилась.

– Прошло уже много времени. Теперь я гораздо меньше об этом думаю, – солгала Аннализа. Перед глазами стояло, как бабушка ждала ее возле школы в Бангоре, чтобы сообщить вести.