"Фантастика 2024-46". Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Веркин Эдуард - Страница 1220

Сама Лара не замечала. Кровь начинала медленно сочиться, а она не замечала. Я указал полусогнутым пальцем. Она ойкнула и побежала в дом. И очень быстро вернулась обратно.

Выглядела уже нормально, спокойно даже. Рука замотана почти до локтя скотчем, Лара зевала от апрельского недостатка кислорода и щурилась в сторону посевных работ. В раненой руке держала магнитофон, здоровенный и тяжелый бумбокс, такие увидишь в фильмах про черные кварталы. В таком магнитофоне можно спрятать пару «магнумов» и килограмм пластиковой взрывчатки, киношные афроамериканцы всегда так поступали.

Лара поставила магнитофон на стол, принялась терзать тюнер.

В динамиках зашуршало, Лара прислушалась.

– Давай потанцуем, – предложила вдруг она.

– Чего?

– Потанцуем. Я не танцевала сто лет. А ты?

– Да, – кивнул я. – Я танцевал. В этой, в «Бериозке». Разные танцы. А в третьем классе польку...

– Мне нравится хастл, – сказала Лара. – Я видела его по телевизору, веселый такой. Но очень сложный, давай просто потанцуем, как обычно. Просто так, с ноги на ногу.

– Давай. – Я неловко шагнул к Ларе. – А с чего ты вдруг решила потанцевать?

– Не знаю. Надо потанцевать, сейчас все же найду что-нибудь подходящее...

Лара шла по волнам, но везде гнали быстряк, и хард, и джаз скрипучий, Ларе ничего не понравилось. Потом она нашла все-таки какую-то медленную песню, местное городское радио. Музыка интересная, даже приятная, слова...

Слова.

Сначала я не понял, затем до меня дошло. «Анаболик Бомберс», тупейшая группа, отстой полнейший и тупота. Но лучше ничего все равно не было. Я танцевал с Ларой, наступал ей на ноги.

Под песню с названием «Метеориты для Маргариты». В которой рассказывалось про то, как один юноша осмелился прокатить на велосипеде девушку Маргариту, она ему очень нравилась. Но на завтрак у него было лобио с луком, вареной бараниной и чесноком, что стимулировало неудержимое газообразование, живот у юноши-велосипедиста вспучился, но он, невзирая на это, помчался с подругой по улице Овражной. Дорога вела под гору, велосипедист слишком быстро работал крупной мускулатурой ног. Вот они летели с горы, ветер с полей обдувал лицо избранницы и развевал ее локоны. Тут переднее колесо велосипеда попало в особо большую колдобину, и кишечник велосипедиста музыкально не выдержал. И он не выдерживал всякий раз, когда велосипед подскакивал: все то, что не выдерживал кишечник, громко и звучно обрушивалось на сидящую на багажнике Маргариту. А Маргарита и рада была бы соскочить с багажника, но не могла в силу высокой скорости.

Однако они не могли остановиться и летели вниз в волнах ласкового ветра и тонкого аромата кувшинок, поднимающегося с реки.

Вот так, короче.

Меня тошнило от этой песни, меня тошнило от «Анаболик Бомберс», Лара касалась ухом моей щеки, а я не мог не слушать эту гадость. Когда стараешься не слушать, начинаешь слушать назло самому себе.

– Ме-ме-ме-ме-ме-метеориты! – пели «Анаболики». – Для-для-для-для-для-для Маргариты!

Лара касалась ухом моей щеки.

– Ме-ме-ме-ме-ме-метеориты! – пели «Анаболики». – Для-для-для-для-для-для Маргариты!

Мы танцевали самый медленный в мире медленный танец.

Потом «Анаболики» наконец заткнулись, и потек другой попсокал, я осторожно протянул руку и усыпил расшалившуюся магнитолу. Но мы еще продолжали танцевать, уже в тишине. Я подумал – хорошо бы, была сейчас осень. Мы бы танцевали, а яблоки с глухим стуком падали бы в траву. И может быть, мне бы повезло, и яблоко упало бы мне на голову – я бы набрался смелости и сказал бы что-нибудь.

Я подумал: а не набраться ли мне смелости прямо сейчас? Я уже начал даже набираться этой самой смелости, как на этом тупом поле что-то снова звякнуло и снова полетели вороны или там эти грачи. Два грача столкнулись друг с другом и свалились на пашню, стали драться уже сухопутно, твари. Лара хихикнула.

Мне жутко хотелось, чтобы Лара сняла очки. Жутко любопытно. Болезненное любопытство, такое бывает. Я слышал, как один ветеран рассказывал про то, как он во время войны сидел в траншее, а их полировали «Юнкерсы». Вокруг был сплошной компот, этот ветеран лежал на спине, глядел на пикирующие бомбардировщики, и его жутко долбала одна мысль. Ему нестерпимо хотелось узнать, носят ли немецкие летчики эрзац-носки или они, как и наши, летают в портянках.

И еще мне хотелось узнать, почему тот седой тип спрашивал про Лару.

Мы остановились. Лара стукнула кулаком по столу, яблоки подпрыгнули, раскатились по столу, пространство приобрело окончательно натюрмортный вид. И сеялка эта еще.

– Красиво? – спросила Лара.

– Да.

– Это не случайно.

– Что не случайно?

– Ты же чувствуешь. Чувствуешь ведь?

– Что чувствую?

– Ладно... Как Егор?

– Я же говорил, больше не смеется. Все хорошо с Егором. Память даже возвращается. Я думаю, что желание проникать в Страну Мечты у него поубавилось. Так что поход удался. Можно сказать, удался...

– Удался.

Я не знал, что еще сказать. Как-то все не так пошло, я хотел этой козявке сказать, а ничего не сказал. Cо злобы я пнул скамейку. К звукам со стороны поля прибавился двигатель. Ровное бормотание турбодизеля, я резко повернулся.

Это был старый. Опять вычислил, хорек облезлый, всегда меня находит, всегда. Позор.

– Кажется, за тобой, – подмигнула мне Лара.

– Этот. – Я поморщился. – Приперся... Слушай, я спрячусь быстренько куда-нибудь в диван, а?

– Брось, он же тебя уже видел.

– А плевать. Я через двор убегу, там вроде бы забор невысокий. Я спрячусь, а как он придет, ты скажешь ему, что меня нет. Скажешь, что я убежал...

– Да брось ты. – Лара помотала головой. – Глупо прятаться от собственных родителей... Глупо.

– Он урод, – громко прошептал я. – Ты только посмотри на него!

Старый вывалился из машины и подошел к невысокому палисаду. Стоял, ломал сигареты, пялился. Наверное, снова с Турцией связывался, наверное, мать велела за мной приглядывать цепким глазом.

– Ты погляди только на него! – Я разломал яблоко. – Торчит у забора! Скотина!

– Иди, наверное, – сказала Лара.

– Да не пойду я никуда! – злился я. – А если сюда полезет – убегу! Пошел он...

– Женя, – тихо сказала Лара, – ты иди, пожалуйста...

– Он достал меня, – сказал я, – не пойду. Я чего вообще, я тебе еще хотел рассказать.

– Он ждет.

– Подождет. – Я отвернулся.

– Женя!

– Не хочу.

– Будет хуже только, поверь...

Я подумал, потом согласился:

– Ну да, ты права, нечего его пока беспокоить, а то еще запрет. Пусть. Позвони Гобзикову, скажи ему что-нибудь, он, наверное, нервничает.

Лара кивнула.

– Иду, ладно. До свиданья, Лара.

– Угу. – Лара принялась сворачивать карту в трубочку. – До свиданья. Метеориты для Маргариты...

– Люблю музыку, – сказал я и включил магнитолу.

Оттуда снова вырвались «Анаболики», эти гады были везде, композиция «Современные США», видимо, сегодня был их бенефис. Или просто день выдался неудачным. Чертов неудачный день, надо быть до вечера осторожнее.

Уходить я стал, так и уходил. С грустью в сердце и так и не сдохшим панком в ушах.

И с несдохшим панком в душах.

Старый смотрел на меня, не мигал, как Светофор Иванович. От него пахло сигаретами. И планетарной злобой тоже. Я прошел мимо, ни слова ему не сказал, забрался сразу в машину. Грачи кружились над полем настойчивее грифов, а может, это и были грифы, может, там в поле сдох кто-то.

Я пристегнулся. Старый прикатил мопед. Надо было забросить его в кузов. Но я не стал ему помогать. Старый напрягся и забросил сам. После чего мы поехали домой в молчании. И приехали в молчании. Он немного погремел посудой, потом отправился на работу работать и обеспечивать мое будущее. А я забрался в трубу. Заклапанил уши берушами. Лег спать и поспал на удивление хорошо.