"Фантастика 2024-46". Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Веркин Эдуард - Страница 1067

Я жду встречи. Я бы прекрасно с ними встретился. Они бы вздрогнули. Они попробовали бы побежать, тараканы поганые! Они попробовали бы объяснить…

Не стал бы слушать.

Я не стал бы их слушать, я сделал бы им больно. Чтобы почувствовали. Чтобы поняли.

А потом, перед тем как уйти, я спросил бы их. Спросил бы.

Имя.

Хочу знать, как меня зовут. По-настоящему.

Каждый имеет право на имя.

Вот так. Вот такой беспощад.

А вообще-то два года, проведенные в детском доме «Гнездышко Бурылина», были лучшими годами в моей жизни. Потому что других годов я просто не помню.

Может, это к лучшему.

А тогда, в конце двух лет пребывания в дружелюбных объятиях купца и мецената Бурылина, был четверг и подавали рыбу с польским соусом. Польский соус в исполнении приютского повара выглядел так: рубленые яйца в бульонном кубике. Причем «рубленые яйца» рублены прямо со скорлупой. Ненавижу Польшу. Чехия дала миру пиво, Румыния графа Дракулу. А Польша польский соус.

Хотя нет, еще С. Лема.

Помню, я счистил соус с рыбы и уже собрался оценить вкусовые качества жареного терпуга, как вдруг ко мне подсел директор. Велел зайти к себе в кабинет после обеда. То есть вместо обеда. На серьезную беседу. Я кивнул. Вообще-то мне жареный терпуг гораздо дороже любой серьезной беседы, поэтому, прежде чем подняться к начальству, я с этим терпугом расправился. Потом уже поднялся в кабинет.

Директор сидел за столом и нервно перебирал в ладони китайские успокоительные шары. Инь и ян, туда-сюда, вместе бесконечность. Рядом с директором стоял высокий, представительный и нервный чувак, здорово смахивающий на вербовщика в Иностранный легион.

Но я почти сразу понял, что этот не вербовщик. Вербовщики всегда были одеты в дешево-аккуратные костюмы, а у этого костюм был аккуратно-очень-дорогой. И вообще он выглядел дорого. Лаковые туфли, перстень с изумрудом карат в пять, галстучная булавка из белого золота, седые волосы. Рубашка тоже не на помойке найдена.

Гость посмотрел на меня и принялся изучать папку с файлами. Изучал минуты три и не очень внимательно, из чего я заключил, что с моими данными он вполне знаком.

Тем лучше.

– Каковы планы на будущее? – спросил Седой, захлопнув папку.

Тогда я не знал, что он на самом деле Седой. Но как еще можно назвать чувака с такими ярко-седыми волосами? Только Седой.

– Планы мои просты, – ответил я. – Выпущусь с достойными отметками, возьму в аренду пару га земли, буду разводить страусов. Мясо страусов богато минералами и питательными веществами. Вы не пробовали?

– Нет, – ответил Седой.

– Вот видите. И я тоже. Весь мир ест страусятину, одни мы как собаки какие-то. Именно поэтому еще в восемь лет я дал себе клятву, что каждый житель нашей многострадальной страны будет иметь к обеду фунт свежей страусятины!

– Так, кажется, Наполеон говорил, – сказал Седой. – Только он обещал каждому французу по курице…

– Времена меняются, меняются и масштабы, – сказал я. – Курицы нынче не актуальны, актуален кулинарный фьюжн…

– Фьюжн? – не понял Седой.

– Он у нас очень умный, – пояснил директор. – Чересчур умный. В прошлом месяце украл у меня запонки и часы.

– Я же вернул, – напомнил я. – И это было все тренировки ради, не наживы для…

Директор мелко хихикнул. Седой машинально пощупал себя за запястья.

– Вообще-то он смирный, – сказал директор. – Большую часть времени…

Директор потрогал левое ухо.

Ухо ему сломал тоже я. Между прочим. А он сам виноват, нечего подлость в себе культивировать. Однажды я вел дневник. Такой вот дурачина, вел дневник. Забавно, по-английски «дневник» звучит как «дайери». Кажется. Очень похоже на диарею – болезнь расслабления желудочно-кишечного тракта. И это неслучайно. Человек расслабляет в дневнике желудочно-кишечный тракт своей души, а это может быть чревато.

Вот я. Вел я дневник почти два месяца. Даже не дневник, а так, записи кое-какие прижизненные, чтобы не позабыть при случае. Ну да, дурило, но так бывает. И как-то раз заглянул в свою тумбочку, решил поделиться переживаниями с самым верным другом. Заглянул, сдвинул потайную стенку, а там моя диарея. А стоит эта диарея не лицом ко мне, как раз другим местом, как раз подходящим.

Я, конечно, параноик, но перед от непереда отличу легко. Все ясно было. Дятлов везде полно, переснял кто-то мою диарею на высококачественное цифровое фото и передал в компетентные инстанции.

К ведению дневника я охладел, а где-то через неделю после диарейного переворота меня вдруг ни с того ни с сего стали таскать к нашему психологу. Обычно всех раз в месяц таскали, а то и реже, а меня прямо каждую неделю, зачастил я к психологу, короче. И каждый раз он выдавал мне целую простыню с подковыристыми вопросами.

Любите ли вы пельмени? Когда вы видите лягушку, что вам хочется предпринять? Какие у вас заветные желания? Вы не помните, как вас зовут? Что бы вы сделали со своими родителями, если бы встретили их?

Пятьсот вопросов и каждый семнадцатый про то, что я бы сделал с папой и мамой. Мания какая-то просто.

В конце концов мне это надоело, и я сказал, что на самом деле я хочу с ними сделать. По пунктам. Только вот жаль, что найти их нельзя. Я бы много дал, чтобы их найти, руки бы не пожалел, честное слово.

И, чтобы не быть голословным, я стал эту руку отгрызать. Левую, в районе локтя. Психолог сначала за огнетушитель схватился, затем за директором побежал. Директор спустился довольно быстро.

Тогда я вообще в разболтанных нервах был, уже полруки почти отгрыз. А как увидел директора, он еще с такой наглой рожей пришел, в каждом глазе по два Макаренко, всего четыре, я сразу понял, кто заказал мой дневник, ну и прыгнул.

А так и надо. Он прочитал мой дневник, я сломал ему ухо, все честно.

Директор, кстати, не сильно обиделся, в милицию сообщать не стал. Сообщил в психушку. В результате чего я некоторое время клеил коробочки в компании с настоящими психами в лечебнице. Было тоскливо. Не то чтобы дурачки меня очень уж угнетали, нет, просто кормили только манной кашей и иногда макаронами. Такая пища разрушает мозг.

Я разрушал мозг почти два месяца, потом вернулся в «Гнездышко Бурылина». Директор долго беседовал со мной, зачитывал цитаты из работ великих педагогов и опасливо поглядывал на мои кулаки. Но я был смиренен, как овечка зимой.

После того случая у нас с директором не было проблем. Почти. Во всяком случае, больше мы не дрались.

– А вообще паренек способный. – Директор снова потер ухо. – Талантливый такой…

Ухо, кстати, стало у него гораздо красивее, перелом придал ему вид свернувшейся на солнце амбистомы [73], что интриговало, будоражило мысль.

– У него самые высокие результаты…

– Да-да, – Седой кивнул. – Отличные, действительно, характеристики. А как насчет родителей?

Директор пожал плечами, как бы говоря о том, что родителей у меня нема.

– Вот и отлично. – Седой хлопнул в ладоши. – Вернее, это, конечно, не отлично, у каждого должны быть родители. Но если так уж случилось, что у тебя их нет… Кстати, как у тебя с физкультурой и спортом?

– Он у нас просто Геркулес! – вставил директор. – Подтягивается, кросс бегает. А ловкость какая! Просто поразительная…

Директор поморщился.

– Это очень хорошо, – Седой бросил папку на стол. – Теперь я хочу поговорить… Тет-а-тет, так сказать.

Директор послушно закивал и выскочил из кабинета. Я дотянулся до книжного шкафа, толкнул в сторону переднюю панель. За панелью открылся бар.

Бар был роскошен. Директор ревизовал его каждый день после работы, про это все знали. Говорили, что кроме выпивки в баре хранятся еще несметные запасы дорогого шоколада. Правда, добраться до этого шоколада пока никому не удавалось. Я был первым.

– Ого! – сказал Седой. – Куда уходят бюджетные деньги… Коньяк есть?

Коньяк был. Седой налил себе стакан, достал лимон, протер его о рукав. Хлопнул целый стакан, как от яблока, откусил от лимона.