"Фантастика 2024-47". Компиляция. Книги 1-23 (СИ) - Льгов Андрей - Страница 939

В конце коридора обнаружились три двери с загадочными надписями, начинающимися словами «Пойдешь на…», и маленькими закрашенными окошечками, поэтому здесь команда разделилась, Вика пошла направо, где ей обещали потерять коня, Павел Антонович, внутренне готовясь потерять друга, — прямо, а Максиму досталась самая легкая дверь, ведущая, насколько он ориентировался, в рубку.

Они обменялись малопонятными жестами, то ли желая друг другу счастливого пути, то ли обозначая время, через которое должны здесь встретиться, затем Вика, прижимая к себе пистолет, невероятно тихо просочилась в свою дверь, Павел Антонович вообще не вооружался и не просачивался, а как-то совершенно неожиданно исчез, словно фокусник, а Максим немного задержался, пристегивая подствольный гранатомет и снаряжая его осколочной гранатой, взрыв которой в замкнутом помещении должен был разорвать в клочья все двигающееся и дышащее, в том числе и его самого, но от надписи не уйдешь, и он положил в карманы еще по пистолету, надвинул на глаза очки, предпочитая ориентироваться целиком по слуху, так как нет ничего обманчивее, чем полумрак, в котором лучше уж быть слепым, чем полузрячим, и толкнул холодное железо, покрытое обильной росой.

Максим встал на комингсе, отделяющем одну темноту от другой, и прислушался к своим ощущениям, которые говорили, что здесь есть люди (дыхание и тепло), что здесь очень много приборов, хаотично разбросанных по рубке (механическое щелканье и гудение), и если он намеревается двигаться дальше, то это нужно делать очень и очень осторожно, буквально скользя по покрытому войлоком (запах) полу, так как протянутые по рубке провода просто напичканы электричеством (чувство электричества) и не имеют изоляции, а находящиеся внутри люди все-таки услышали его и замерли с оружием в руках (опять запах).

Тут невозможно ходить, ты прицеплен тысячами мельчайших нитей, только и ждущих, чтобы натянуться, напрячься, безуспешно пытаясь удержать твой вес, и звонко лопнуть, освобождая от такого же оцепенения и стоящих в разных углах людей; тут нельзя ничего говорить, хотя бот наверняка послали именно за ними, ибо он попал в ловушку чужого напряжения и, возможно, тщательно скрываемого страха, превративших невольных соседей в бездумные и панические придатки своих скорострельных смертей, и остается либо вот так же продолжать стоять, испытывая их нервы, выжидая непонятно какого момента, могущего и не наступить, либо начинать тяжело работать, перетекая шаг за шагом, превращая кожу в чувствительнейшую нейронную сеть, и надеясь, что никому не придет в голову идея включить свет, который тут же бы сделал ему мгновенную лоботомию.

Максим похож на ледокол, вспарывающий ледяное пространство, он наваливается на него своей бронированной мощью, подминает его, рвет, продавливается, выходит на чистую воду и отдыхает, опять прислушиваясь и начиная постепенно различать сквозь очки пока еще серый, неверный, подрагивающий свет, в котором переливаются пока еще не оформившиеся потоки, но им предстоит затвердеть и заполнить мир десятками ненужных вещей.

Труднее всего с оружием, Максим почти жалеет, что поленился сразу достать из кармана плаща пистолет, потому что накрыть две цели за раз он физически не сможет, неизбежно возникнет промежуток, короткий, очень короткий, миг, мгновение, квант, но его вполне хватит заполучить лишнюю дырку, так как он опять же кожей ощущает приставленные к его голове дула, одно из которых уперлось над левым глазом, в маленький шрам над бровью, а второе, не мудрствуя лукаво, царапает висок острым выступом не то самого дула, не то глушителя.

Только граната, маленький твердый комочек, ощетинившийся стальными иголками, покрытый микротрещинами, напичканный взрывчаткой, воспламенителя которой не хватит и для поджога туристского костра в лесу, но вполне достаточно для высвобождения грубой и некрасивой смерти, превращающей лица в мешанину костей и мозгов, сносящей одежду и кожу с тела, раздирающей вены и выпивающей жадными глотками всю кровь.

В этом — вся загвоздка, в этом — весь человеческий страх, который отождествляет смерть с последними мгновениями жизни, а именно-то они и есть тот ужас, облекаемый в слова: «Я боюсь умереть», хотя правильнее было бы перевести его как: «Я боюсь жить», и размазать эти три слова тонким масленым слоем по всему бутерброду жизни, заставив присутствовать им постоянно в мыслях этакой небольшой иголочкой, так облегчающей восприятие ужасов мира, зато в конце концов притупляющейся и дающей то долгожданное равнодушие, которое, собственно, и является наградой, и даже голодные крысы в клетке перед самым лицом не заставят закричать: «Убейте лучше ее!», своими же руками ломая самого себя и превращая в еще одного покойника, прикидывающегося живым.

Десантный бот теперь почти не качало, казалось, что он обзавелся колесами и катит по довольно ровной дороге с небольшими ухабами, трещинами, участками, покрытыми исключительно мелким гравием, расплескивает многочисленные лужи, но не сходит с земной тверди, позволяя себе лишь окунаться купаться в остатки прошедшего и грязного дождя, как-то даже уютно плещущих в борта и, может быть, чуть-чуть проникающих в неплотно подогнанные к корпусу машины дверцы.

На какую-то долю секунд Максим оказался в объятиях этого наваждения, где в руках он чувствовал не цевье и рукоятку автомата, а руль его броневичка, а за спиной привычно расселись Вика с Павлом Антоновичем, молча разглядывая проносящиеся мимо пейзажи умирающего города и изредка скользя по заросшей волосами Максимовой макушке и растрепавшейся косичке, сдерживая явно ощутимое желание дернуть за нее, но этого крошечного мгновения оказалось вполне достаточным дабы проиграть подчистую и уже наяву облокотиться виском на пистолетный ствол.

Максим очень медленно склонил голову, чтобы его движение не восприняли как глупую попытку сопротивляться, дождался пока очки съедут на кончик носа, перетек в более удобное положение, и теперь вся троица оказалась в патовой ситуации, выхода из которой не имелось ни при каком раскладе сил, реакции и смекалистости. В висок Максиму упирался Викин пистолет, вторая ее пушка ласкала щеку Павла Антоновича, в свою очередь очень профессионально, но, на взгляд какого-нибудь любителя, малоэффектно держащий пистолеты где-то на уровне бедер так, что пули должны были неизбежно раскрошить черепа соседей, разве что Максим успеет выпустить ему в живот автоматную очередь или гранату.

Первым не выдержал Максим и, как проигравший, опустил дуло в пол, пальцем отвел пистолет Вики от головы, почесал там небольшую ссадину, подошел к закрытому стальными жалюзями окну рубки, нащупал сбоку рычажок и впустил внутрь отблески грозы и вид беснующегося моря, точно кипящего в узких лабиринтах между неповоротливыми ржавыми гигантами. Максим подумал, что попади сюда в более спокойное время какая-нибудь рыбацкая или прогулочная лодочка, и заблудись она среди закрывавших весь горизонт величественных туш, то никакое правило правой руки не поможет бедолаге отсюда выбраться, и он превратится в вечного скитальца здешних мертвых мест.

Десантный бот вошел в узкий и какой-то неустойчивый промежуток между облупленными белыми бортами, которые вздымались на такую высоту, что невозможно разобрать отсюда снизу тип кораблей, то настолько сдвигающихся, что бот терся о них вывешенными по бокам шинами, то расходящихся, повинуясь ветру или глубинным течениям, а может быть, на них до сих пор работали кое-какие механизмы, подобным образом доказывающие себе, что они еще необходимы этим плавучим трупам, но, во всяком случае, их собственное суденышко достаточно ловко маневрировало среди переступающих с ноги на ногу слонов, маленький и никем не управляемый штурвал тем не менее вполне осмысленно крутился из стороны в сторону, а непонятные рычаги щелчками передвигались из одного положения в другое.

Вика уселась в капитанское кресло, спрятав куда-то уже ненужные пистолеты и сложив руки на коленках, ее лицо белело под шапкой темных волос, нос, как обычно, резко выдавался вперед, глаза смотрели вдаль, губы широкого рта сжались в бледную полоску и сейчас, пожалуй, в ней можно было усмотреть намеки на какую-то чрезвычайно своеобычную красоту, в которой нет и намека на столь воспеваемую эстетами-теоретиками целесообразность, заключенную в способности много и часто рожать, выносить тяжелую работу, терпеть лишения, что неизбежно предполагало наличие у женских особей широких бедер, приземистости и полноты, крепких рук и румяных щек, но ничего подобного у Вики не имелось и в помине — имелись лишь натянутость струны, готовность завибрировать и лопнуть, порваться, выполняя возложенную на нее миссию, такие женщины приносят грусть и у них незавидная судьба, которую столь легко прочитать в ее глазах.