"Фантастика 2024-76". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Багдерина Светлана Анатольевна - Страница 2354

— Зачем бы им было врать?! — потихоньку взяла себя в руки гвентянка и перешла в наступление.

— Чтобы оправдать свои действия, конечно, — словно забыв, что вопросы бывают не только экзистенциальные, с готовностью отозвался баритон. — Сложно придумать, наверное, какие грехи и пороки еще не навесил на меня ваш энергичный маг. Душитель младенцев? Ночной убийца? Прародитель лжецов? Сводящий с ума? Погубитель урожая? Похититель девственности?

— Пожиратель душ, — холодно подсказала принцесса.

— Даже так… — голос как будто растерялся. — Ну это уж слишком… даже для меня… Или даже для него?

— Зато правда, — высокомерно проговорила Эссельте и вскинула голову, давая понять, что разговор окончен.

— Судить, не зная правды — ах как это в духе людей… — невесело усмехнулся Гаурдак.

— И какая же у вас такая персональная правда, что отличается от правды Адалета и всех остальных? — обиженная обобщением за весь людской род, едко полюбопытствовала девушка.

— Очень простая, — словно не замечая ехидства, с готовностью отозвался баритон. — Я предлагаю людям всё, что они хотят — за совершено символическую плату, потому что бесплатного не бывает ничего, согласитесь, ваше высочество, а меня за это выставляют монстром.

— Символическую?! Душу у них высосать — это символическая плата?! — словно уличая завравшегося дурня, фыркнула гвентянка.

Баритон помычал страдальчески, точно от боли, и выдохнул:

— Ужас какой… Так вот что он про меня насочинял… — и, не давая собеседнице вклиниться с оправданиями или обличениями, торопливо заговорил: — Душа — это то, что делает человека человеком, отличая его, скажем, от коровы, семирука или обезьяны, но после смерти вещь ему абсолютно не нужная. Как, впрочем, и всё остальное. А исполнение желаний — при жизни, естественно — это то, что окрыляет его, наполняет радостью, счастьем и желанием жить…

Следующие несколько минут у него ушли, чтобы изложить теорию, однажды уже слышанную в пересказе Кириана. Но, тем не менее, задетая за живое пренебрежением к людской справедливости, Эссельте слушала и хмурилась, обдумывая, разбирая, сопоставляя по мере сил и возможностей.

И казалось ей или нет, но какой-то шепот — вроде бы даже того же самого бархатного баритона — постоянно зудел на грани слышимости, причем был это не один голос, а несколько, три или четыре. А еще похоже было, будто другие голоса, голоса ее друзей, отвечали ему, бранясь или что-то доказывая. И всё это сливалось в слабый гул, напоминающий больше жужжание роя шершней, разобрать в котором было невозможно ни единого словечка, и девушка, попытавшаяся было вслушиваться, махнула рукой и сосредоточилась на аргументах Гаурдака.

— …и никто из ваших убеленных сединами чародеев, мнящих себя эталонами мудрости, не может объяснить, почему исполнение желаний — плохо, и к чему трупу — хотя бы минутной давности, душа! — сочившийся убедительностью, как свежие соты — медом, баритон нашептывал интимно ей на ушко. — К примеру, вы, ваше высочество, страдаете оттого, что женщинам в вашей державе не дозволено изучать медицину. А кто-то еще мучается оттого, что не может стать купцом, солдатом или писарем. Так что в том плохого, если желания ваши будут сбываться? Объясните мне, люди!

— Н-ничего?.. — неохотно прошептала Эссельте, отыскивая и не находя в теории Гаурдака подводные камни, как не нашла их и раньше.

— За тысячу лет — первые разумные слова! — вздохнул с облегчением баритон. — Воистину говорят, что устами женщины глаголют боги! Так выпустите же меня скорей — и мы с вами осчастливим весь Белый Свет!

— Сейчас… — кивнула принцесса.

Гаурдак повеселел еще больше, не догадываясь, что в исполнении Сеньки эта же самая фраза с точно таким же значением звучала бы как «ЩАЗ!»

Друстан, жених Эссельте, оставшийся в Гвенте, не уставал ей повторять: если не понимаешь какого-то правила, но думаешь, что оно верно, попробуй применить его ко всему, что придет в голову. А так как в хорошенькую белокурую головку Эссельте приходило всегда много всего самого разнообразного, а мудреные философские, математические и медицинские правила пониманию, в основном, поддавались крайне неохотно, то недостатка в практике у ней не было.

Гвентянка нахмурилась, закусила губу, оттолкнула нервно заторопивший ее голос в сторону и задумалась.

— Значит, ты обещаешь исполнять желания всех людей? — медленно, словно ступая по неверным кочкам в центре топи, заговорила она.

— Да, ваше высочество, — нетерпеливо подтвердил баритон. — Захотите ли поклонников без числа, или все драгоценности Белого Света, или вечную юность — всё будет ваше, только пожелайте! Ну, говорите же!

— Честно? — усомнилась принцесса.

— Клянусь твоими родителями! — горячо подтвердил полубог, не замечая, что перешел на «ты».

Клятва была серьезной и требовала не менее серьезного над собой размышления.

— Значит, так… — мысленно принялась загибать пальцы Эссельте. — Во-первых… Поклонников мне надо… не больше, чем корове самокат. У меня жених есть. Драгоценности… всего Белого Света, говоришь?

— Да!

— Всего-всего?! Ох… какая прелесть!.. А там есть шатт-аль-шейхские рубины?

— Да.

— А лесогорский янтарь?

— Да!

— А узамбарские алмазы?

— Да!!! И переельская серебряная скань с бирюзой, и соланские изумруды, и зиккурийские топазы-хамелеоны, оправленные в дар-эс-салямский аль-юминий, и…

— Ладно, понятно… — грустно вздохнула Эссельте.

— И… А… что? — словно споткнувшись о кислый вздох гвентянки, растерянно сбился с речитатива Гаурдак.

— Да ничего… — разочарованно протянула девушка. — У меня это тоже всё есть… складывать некуда… Уж я и раздаривать их пыталась, и терять, и менять…

— Но это же будут новые! Каких у тебя еще не было! Тебе будут завидовать все женщины Белого Света!

— Ну и что? А на что мне столько драгоценностей? Я и свои-то не знаю, когда все надеть — сколько ни надеваю, меняю три раза в день, а всё целые ларцы ненадеванные остаются. Обидно ведь, когда столько всего красивого, а надеть — руки не доходят! И уши! И шея! И голова! И грудь! А зависть так вообще дурное чувство, так архидруид Огрин говорит. И вообще… Нет, решено. Драгоценностей мне не надо тоже. Что там остается в твоем списке?

— А-а-а… В-вечная юность, — почти не дрогнув, выдавил баритон.

— Точно вечная? — заинтересовалась принцесса.

— Абсолютно точно! И абсолютно вечная! Первый сорт! — торжественно подтвердил Гаурдак.

— Хм-м-м… С одной стороны, забавно… — задумчиво протянула Эссельте и замолчала.

— Да со всех сторон забавно! — не удержался и выпалил полубог.

— …А с другой… — продолжила гвентянка, будто не слыша, — вот стану я мамой… а потом бабушкой… и состарится моя дочка, и внучка, и правнучка… и умрут… И Друстан умрет… и муж старшей дочки… и средней… и младшей… и мужья внучек тоже… и их внучки… и правнучки… А я одна останусь, выходит, как дура, со своей юностью? И мало того, что буду выглядеть моложе собственной пра-пра-правнучки, так еще и…

— Только для тебя я могу сделать так, чтобы все твои родные обрели вечную юность! Те, кто еще жив, конечно, — торопливо поправился он.

— И родные моих родных тогда тоже! — оживленно встрепенулась Эссельте.

— Обещаю!

— И родные супругов моих родных, и их друзья — самые близкие, и их и близких друзей слуги, крестьяне, ремесленники и воины — самые верные, конечно, не больше трех-четырех сотен каждого наименования, хорошего сапожника, например, так непросто найти, поверь мне… И их супруги тоже пусть будут, и родные их супругов, а то как это — без них? — и мои домашние животные, и их тоже, особенно кошки, причем все, я так кошек люблю, просто обожаю, и…