"Фантастика 2024-76". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Багдерина Светлана Анатольевна - Страница 1850

Ликвидность такой необычной монеты оказалась решающим аргументом для Иванушки.

— Хорошо, я поговорю с Наход…

Из-за закрытой двери, из столовой, донесся стук, грохот и душераздирающий вой двух десятков сорванцов, представляющих теперь, что они — летучие пигмеи-камикадзе из Центрального Узамбара.

Нечистая совесть подбросила лукоморца как батут, и он едва не бегом устремился к выходу, оставив почетную обязанность ничего пока не подозревающей матушке Гусе единолично отражать вторжение рогатых бодуинов в Слоновье королевство.

— …кой!.. А сейчас мне срочно надо бежать! До свидания!.. — слова прощания донеслись до ошеломленной таким маневром старушки уже из коридора.

Наверху, в кабинет, его уже поджидала Серафима. Но не успел Иванушка обнять ее и рассказать, как сильно он за нее беспокоился, как нервничал и как места себе не находил, пока она блуждала по лесам, как в дверь робко постучали, чтобы не сказать, поскреблись, и на пороге пред светлые очи предстала целая делегация стыдливо прячущих глаза ремесленников.

Нездорового вида узколицый человек, представившийся головой артели столяров, делавших кровати для беспризорников, лысеющий кривоногий сутулый коротышка — портной и худой старик — сапожник, тоже обеспечившие ничейных постолят необходимым, поздоровавшись, вразнобой откашлялись, пробормотали что-то невразумительное о погоде и замялись.

Ивану эти признаки были уже знакомы, и диагноз он поставил быстро и безошибочно.

Лекарство от безденежья для рабочего класса было таким же, как и для воспитателей, и через десять минут артельщики ушли, довольные обещаниями невиданных чудес октябрьской магии в награду за их скромные труды.

Иванушка проводил ходоков виноватым взглядом.

— Хорошо, что они согласились принять вместо денег Находкины амулеты, — невесело подперев щеку кулаком, проговорил он.

— А больше у нас все равно ничего нет, — хмыкнув, резонно заметила Серафима. — Не согласились бы — сидели бы и ждали, пока в городской казне не завелась бы монета. А столько люди не живут.

Супруг ее и рад бы был поспорить, но аргументов у него не было ни единого, и поэтому только грустно вздохнул, и едва собрался поведать любимой жене, как сильно он за нее беспокоился, как нервничал и как места себе не находил, пока она блуждала по лесам, как на прием к его лукоморскому высочеству ввалилась шумно спорящая компания министров — ковки и литья, полезных ископаемых и торговли и коммерции. Как договаривались раньше, они пришли составить план завтрашней вылазки на хорохорско-сабрумайский тракт на перехват заграничных хлебо-, овоще- и прочих-продуктов-торговцев. И Серафима, послав озабоченному царевичу воздушный поцелуй, который означал, что она, безусловно, знает, как сильно он за нее беспокоился, как нервничал и как места себе не находил, пока она блуждала по лесам, отправилась на их новый монетный двор.

Коротко стукнув два раза в косяк, царевна, не дожидаясь ответа, вошла в штаб-квартиру ученицы убыр и окаменела.

На столе у окна печально-неподвижной лохматой кучей лежал Малахай, а хозяйка рыдала над ним чуть не в голос, размазывая по несчастному конопатому лицу ручьи слез, словно спасая комнату от наводнения. Но занятие, судя по всему, это было бесполезное и бесперспективное, потому что соленая вода все прибывала и прибывала, и вскорости грозила затопить не только саму целительницу, но и ее апартаменты.

Объяснений душераздирающая сцена не требовала.

— Он умер, — обреченно констатировала очевидное царевна.

При звуке ее голоса слезы литься мгновенно перестали, словно завернули позабытый кран. Находка подняла голову от тусклой бурой шерсти мишука и с ужасом уставилась на посетительницу.

— Умер… — еле шевеля мгновенно помертвевшими губами, только и смогла она произнести.

— Очень жаль, — вздохнула Серафима. — Подумать только, еще сегодня утром он казался вполне здоровым, ну, кроме этого… того…

— Чего? — едва слышно прошептала октябришна.

Серафима то ли не расслышала, то ли решила не прерывать некролог.

— Правда, он провел весь вечер и всю ночь под открытым небом… под дождем и снегом… не в силах спрятаться…

— Весь вечер?!.. — глаза октябришны расширились и быстро наполнились новой порцией слез. — Всю ночь?..

— Да, и утро тоже было отнюдь не солнечным… Промок до костей, наверное, продрог, застудился…

— Батюшка Октябрь!.. — скорбно охнула Находка и, прикрывая рот руками, чтобы не закричать, обессилено опустилась на пол. — Октябрь-батюшка!..

— Наверное, пневмония легких, — меланхолично продолжила царевна. — Ураганный отек. Штука коварная, говорят. С виду нормальный, и вдруг раз — и всё, поминай, как звали…

— А я еще окошко открыла!.. — всхлипнула ученица убыр и затрясла рыжей головой в неизбывном горе. — Октябрь-батюшка!.. И отчего я такая дура!.. Это всё из-за меня, из-за меня!.. Это я виновата в его смерти, я, только я!.. Не будет мне прощения, не будет, не будет!.. Ох, прости меня, миленький, прости-и-и-и!..

И тут Серафиме стало не по себе.

Она в несколько быстрых шагов пересекла кабинет, присела рядом с ней на корточки и обняла за трясущиеся от плача плечи.

— Ну, что ты, что ты, Находочка… Ну, не надо так расстраиваться… Подумаешь… Ну кто он такой, чтобы из-за него так убиваться? Глупое животное, каких много…

— К-как… вы… м-м-можете… так… г-говорить… про н-н-него!.. Он… д-д-добрый!.. в-внимательный!.. з-заботливый!..

— Да? — тихо удивилась Серафима.

— Он… он мне ш-шубу… с-свою… от…отдал…

— Да? — царевна осторожно перевела взгляд с Находки на Малахая и обратно. — Сам отдал?

— С-сам!.. — рыдала безутешная октябришна. — А окошко… открыть… это я… его… п-попросила!..

— И открыл? — с изумлением вытаращила глаза Сенька.

— Ага… не хотел… а я… ду-у-у-у-ура!.. заста-авила…

— Вот так прямо взяла и заставила? — всё еще пыталась разобраться в происшедшем царевна.

— Ага-а-а…

— И он одной лапой открыл? — благоговейно вытаращила глаза гостья. — Вторая-то у него вроде сломана… была?..

— У него не ла-а-апы… у него ру-у-у… Что?! У него еще и р-рука… с-сломана?! А он ничего не сказа-а-а-ал!..

— Да как он тебе скажет, Находочка, милая, он же медведь!.. — не выдержала Серафима.

— Кто?! Кондратушка?!

— Да при чем тут Кондратуш… то есть, Кондрат?! Я про Малахая говорю!.. А ты про кого?

Через двадцать минут спящий медвежонок был аккуратно перенесен на пышное, хоть и пыльное ложе из сорванных в соседней комнате штор, а умытая, причесанная и почти успокоившаяся Находка сидела с ее царственным высочеством за вторым столом за кружкой горьковатого ароматного травяного чая и подавленно качала головой.

— Нет… По всем признакам — не нужна я ему… нисколечко… Никакой ему разницы нет — я, или Малахай, или еще кто… Он со всеми веселый… одинаково…

— Да с чего ты так решила? — в отчаянии воскликнула царевна.

— Я не слепая. Я все сама вижу, — упрямо повторила октябришна, уткнувшись носом в источающий аромат лета парок, и глаза ее моментально снова наполнились слезами.

Сенька задумалась.

Откровенно говоря, дела сердечные, особенно касающиеся сердец разбитых, были для нее еще более темным лесом, чем Лесогорская тайга ноябрьской ночью для крота. И что надо было делать, или говорить, или не делать и не говорить, когда рядом с тобой сидела подруга и постоянно порывалась разбавить чай слезами, убиваясь по безответной любви, было ей неведомо.

— А вот вы бы, ваше цар… Серафима… ты… как бы на моем месте… поступила? — неосторожно задала вопрос ученица убыр и с надеждой устремила влажный взгляд на сочаевницу.

— Я-то? — помяла подбородок та, вспоминая их с Иваном летнее путешествие, на всем протяжении которого он пребывал в твердой уверенности, что Серафима — это не кто иной, как загадочный бродяга и авантюрист отрок Сергий. И оставался в сем заблуждении вплоть до их свадьбы, которая, если бы не настояние отца царевны, могла бы и вовсе не состояться.