Избранный цикл фантастических романов 1. Компиляция. Книги 1-24 (СИ) - Кири Кирико - Страница 1020

Я с неприятной болью в душе чувствовал, что устал от этого, устал ждать новости о том, что дорогой мне человек на этот раз до конца останется в больнице. Я ненавидел себя за эти мысли, за собственную слабость, что были во мне и моей голове, но ничего не мог поделать. Я устал бояться и ждать, когда всё будет кончено.

Думаю, устала от этого вся моя семья, хотя со слезами на глазах мы каждый раз срывались в больницу к моей сестре. Просто иначе мы не могли — она была частью нас, мы — частью неё.

Наша семья изначально даже считалась многодетной. Папа и мама умудрились нарожать сразу четверых, хотя тут надо сказать спасибо сёстрам — они у нас близняшки. Старший брат, две близняшки и я, младший. Мама — учитель литературы, которая привила мне любовь к книгам настолько, что я им предпочёл общение со сверстниками. Папа — полицейский, который всё собирался стать детективом. Он научил меня… быть настолько реалистом, что я начал выглядеть пессимистом. Однако благодаря ему, как говорила мама, я был куда взрослее своих одноклассников.

Чуть раньше я сказал, что нас можно было бы назвать многодетной. Это потому, что теперь мы таковыми не являемся.

Брата сбила машина.

Просто несчастный случай на переходе, таких случаев по одной нашей стране десятки, если не сотни. Кто-то гнал, не успел остановиться, сбил его, непродолжительный полёт, и мой брат разбивает свою голову о бордюр, неудачно на него приземлившись. Когда он погиб, ему было четырнадцать, мне же шесть.

Нас осталось трое.

Кажется, в тот момент мои сёстры получили психологическую травму. Иначе объяснить их навязчивую заботу я не мог. Они едва ли не заменяли мне родную мать: готовили, стирали, помогали с уроками, опекали так, как не снилось другим. Возможно, потеряв любимого старшего брата, теперь боялись потерять и младшего.

Сначала меня это раздражало, я всячески противился этому, ругался с ними, доводил до слёз и истерик, но потом смирился с этим. Я их любил, и это, можно сказать, показ моих чувств им. Они были старше меня на четыре года.

А восемь лет назад у обоих сестёр обнаружили импульс. Ерунда, которая добивала теперь нашу семью, словно смерти моего брата для неё было недостаточно.

Если быть кратким, то импульс — возможность человека воздействовать на окружающую материю посредством мозговой активности. В отличие от обычных людей, у таких вот носителей импульса мозг может вырабатывать волны, импульсы или поля, которыми они способны влиять на окружение на молекулярном уровне. Железо в золото не превратят, однако подогреть воду в чашке смогут без проблем. И это не предел их способностей.

Импульс, как и многие другие генетические особенности типа родимых пятен или цвета волос, передаётся по наследству: чем больше родственников владеют таковым и чем сильнее в импульсе родители, тем сильнее вырабатывает волны их ребёнок. Правда, не до конца известно, почему этот самый импульс иногда проявляется и у обычных людей, которые не имели подобных родственников.

Это всё я вычитал из книг, но не сказать, что это мне помогло понять проблему, которая возникала едва ли не у тридцати процентов носителей этого импульса. Почему со временем эта способность иногда убивала обладателя.

В семнадцать лет у одной из близняшек случился первый приступ — первый признак того, что человеку пора отсчитывать время до своей смерти или копить деньги на лекарства. Или на операцию.

Он произошёл прямо на моих глазах. Мы сидели за обеденным столом, девчонки баловались своей способностью и злили отца, когда одна из них неожиданно замерла. Она выглядела так, будто остановили время. Её кожа побледнела, глаза стали пустыми, после чего моя сестра со всего маха уронила голову прямо в тарелку с едой.

Это выглядело жутко, неестественно, ненормально. Я и позже становился свидетелем этого приступа, и каждый раз меня не прекращало бросать в холод от вида этой неестественной реакции. Словно она за мгновение лишалась всех сил.

Способность убивала её. Можно сказать, откачивала из неё всю энергию, от чего с каждым разом она выглядела всё более болезненной, хрупкой и уставшей. В конечном итоге всё кончится тем, что её сердцу не хватит силы даже биться. Это понимал я, это понимали все. И под улыбками и ободрениями я видел лишь страх и отчаянье.

Лечилось ли это?

Да, лечилось. Медикаменты или операция на мозге. Но что одно, что другое стоило таких денег, какие просто не могли водиться в обычной семье. Речь даже не шла про то, чтоб стабилизировать её — вылечить от приступов, при этом сохранив способности. Такое стоит вообще баснословных денег, и обычно этим пользуются богатые обеспеченные люди, которым важно оставить ребёнка с импульсом. Речь шла о том, чтобы уничтожить сам импульс, который и служил причиной приступов. Это стоило дешевле, но не настолько дёшево, чтоб подобное потянула обычная семья типа нашей.

И тут плавно я подхожу к тому, почему устроился на подработку, почему мои отец и мать впахивают по-чёрному, а сестра отказалась от университета в пользу работы в какой-то захудалой фирме. Мы зарабатывали деньги, как могли, чтоб оплатить лечение и лекарства, а заодно не умереть с голоду.

У Наталиэль была тяжёлая форма. Срочно требовались деньги, чтоб не дать ей умереть в ближайшие недели от первого приступа. Моя семья продала свой дом, продала всё, что можно было продать, продала машины, как свои, так и машины покойных бабушек и дедушек. Возможно, мы бы и дедушек с бабушками покойных продали, будь от этого хотя бы копейка. Моя мама сама продала фамильное кольцо, и я помню, как она долго плакала над ним, когда думала, что никто этого не видит.

И пусть опасность того, что она не переживёт даже первые приступы, прошла, лучше ей не стало. Большая часть денег ушла сразу же, в самом начале, когда её стабилизировали. А оставшихся не хватало ни на терапию, ни лекарства, что ей, кстати говоря, не помогали. Моей сестре выписывали новые, более сильные, более дорогие, которые, прими она сразу, могли бы помочь, но уже были бессильны. Мы словно пытались выгребать воду из пробитой лодки, куда поступало её больше, чем мы могли вычерпать.

Но мы не сдавались, потому что она была нашей семьёй, и мы были готовы бороться за неё до последнего вздоха. Меня с детства учили, что семья превыше всего, даже собственных интересов. Это было практически у нас в крови, иначе и быть не могло. Потому я делал всё, чтоб внести как можно больший вклад в нашу борьбу. Работал, когда была возможность, не отказывался от лишнего цента, когда выпадал шанс.

Три года мы жили этой жизнью. Три долгих года.

Может от этого меня крутило внутри всего, когда я думал о том, что устал от этой борьбы. Устал бороться за жизнь родного человека. Устал отдавать всё до копейки на её лечение, пусть меня никто и не просил, устал жить с мыслью, что завтра получу звонок, который принесёт последнюю новость о моей сестре.

Если честно, то лучше бы это я помирал там на койке, чем она — так я хотя бы перестал волноваться.

Больница привычно встретила меня суетой. Бесконечным потоком людей, которые расходились по коридорам, словно муравьи, каждый спеша куда-то по своим делам. Над головами тускло горели табло, сообщающие, где какое отделение находится. Из динамиков разносились голоса, просящие такого-то доктора пройти в такую-то палату или в такое-то отделение. Городская больница жила своей жизнью, даже не подозревая или же просто не замечая, кто здесь умирает. Мы не были особенными в своём горе - таких же уставших, но сопротивляющихся неизбежному были тысячи.

Уверен, что эта мысль посещала не только меня.

Я уже наизусть выучил маршрут к отделению, где лежала моя сестра. Быстро и без каких-либо проблем влился в поток, который вывел меня к лифтам. Я бы не стал ждать их и поднялся по лестнице, но сейчас мне повезло — один из них раскрылся, выпустив людей наружу, так что наверх я прокатился.

Вышел в куда более пустые коридоры, чем внизу, после чего свернул направо и двинулся дальше. Здесь несколько раз повернул то влево, то вправо, после чего остановился перед дверьми, на которых красовалась надпись: «Импульсионологическое отделение». С таким же успехом я мог стоять перед вратами в ад.