Распускающийся можжевельник (ЛП) - Лэйк Кери - Страница 91

Каждый файл тех, кто прошел через Calico.

Оранжевый монстр проглатывает коробки и разбросанные бумаги, в которых подробно описана каждая процедура, каждый ужасающий эксперимент, поднимая в воздух облако пепла, избавляя наш вид от самых мрачных моментов.

Я протягиваю руку и собираю остатки в ладонь.

Кто-то сказал бы, что стирать улики — трагедия.

Но доказательства никогда не будут стерты, пока есть те, кто рассказывает истории невинных и хранит их воспоминания.

Эпилог

Два месяца спустя…

Я лежу поперек мотоцикла,

припаркованного недалеко от шоссе 66 где-то в Нью-Мексико, подставляю голову солнцу и позволяю теплому жару пустыни окутать мое лицо. Журнал у меня на коленях открыт на странице, которую я взяла за правило читать ежедневно. Хорошее напоминание моему поколению и грядущим поколениям.

Ты видишь мир таким, какой он есть. Я вижу мир таким, каким он не является. Но то, что мы видим индивидуально, сформировано нашим прошлым, нашим опытом и нашими надеждами на грядущее. Всегда помните, что у каждого есть своя история, и вы никогда в жизни не познаете ненависти к другому человеческому существу.

Я молюсь, чтобы со временем ваше поколение исцелилось от наших ошибок. Возможно, вы узнаете правду, которая каким-то образом ускользнула от нас на этом пути — в мире нет вакцины, способной излечить ненависть и безразличие к человеческим страданиям. Это самые опасные болезни из существующих.

Теперь это твой мир, Рен. Живи так, как ты его видишь.

Мягкое прикосновение к моей щеке заставляет меня открыть глаза и увидеть Риса, стоящего надо мной и предлагающего мягкого плюшевого кролика, похожего на Сарай. Несмотря на свой возраст, он на удивление все еще цел и покрыт лишь небольшим количеством грязи.

Быстрый взгляд в сторону здания показывает разбитое окно, через которое Рис забрался внутрь, казалось, всего несколько секунд назад. Выцветшие радуги и солнце, нарисованные на стенах, едва ли придают зданию вид детского сада, который когда-то здесь стоял.

— Это было быстро.

— Сел, как ты просила?

— Да, это идеально. Я привязываю кролика к спинке сиденья уже собранной бечевкой и улыбаюсь.

— Ему это понравится.

— Ей — поправляет Рис, кладя руку на мой живот, который еще не начал проявляться. Ей это понравится.

— Ты надеешься, что она папина дочка, но она вероятно закончит так же, как я. Эмоционально замкнутая. Опасающаяся мужчин.

— Упрямая до безобразия, — добавляет он и целует меня в губы.

— Сыну было бы ненамного лучше, если бы он пошел в меня.

Я поднимаю брови и вздыхаю. — Верно. Ты не очень хорош в том, чтобы делиться, и ты съедаешь инжира в два раза больше своего веса. Пожимая плечами, я улыбаюсь.

— Может быть, у нас будут близнецы. У моей матери были. Я почти уверена, что это генетическое.

Его глаза расширяются при этом, как будто он никогда не задумывался о такой возможности.

— Я не знаю, готов ли мир к этому.

— Мир? Или ты?

— Оба. Он хихикает и, зацепив пальцем мой подбородок, снова прижимается губами к моим.

— Я люблю тебя, маленькая птичка. Всегда любил. Всегда буду.

— Я тоже тебя люблю. Я не колеблясь говорю это вслух. К черту боль.

— Ты готова? спрашивает он, приподнимая брови.

Кивая, я улыбаюсь и убираю папин дневник в свою сумку.

— Давай сожжем резину.

Когда я оборачиваюсь, Рис стоит на коленях рядом с мотоциклом, держа что-то между пальцами. Я смотрю вниз на бронзовый витой металл, который он протягивает и усиленно моргаю, неуверенная понимаю ли я что происходит. Старомодная отмычка, свернутая в кольцо, зажата между его большим и указательным пальцами.

— Я помню, ты собирала ключи. Нашел это в своей сумке. Потирая металл, он отводит свой взгляд от моего.

— Я знаю, ты не сторонник традиций но я хотел сделать это официально. Настолько официально, насколько это возможно. Я люблю тебя, Рен. Ты единственная кто когда-либо открывал мое сердце. Он надевает металл на мой палец, и он идеально подходит.

— Я никогда не причиню тебе боли. Я никогда не покину тебя. Я никогда не захочу никого другого. Могу я иметь честь называть тебя своей?

Я смотрю на кольцо, по спирали поднимающееся по моему пальцу, и сморгиваю слезы.

— Мне нравилось мечтать, что однажды я найду ключ, который откроет где-то спрятанное сокровище. Что-то важное или ценное. Как будто у меня в руках ключ ко всей истории чьей-то жизни. Я вращаю ключ вокруг пальца и позволяю гладкой стали скользить по моей коже. Кажется таким глупым, что изогнутый кусок металла мог так много значить для меня. Что это могло только усилить ту безграничную любовь, которую я испытываю к нему. Такая легкомысленная и совершенная одновременно.

Поднимая на него взгляд, я улыбаюсь и глажу его по щеке.

— Ты — моя история, Рис. Для меня это самое важное. Ответ да".

Он поднимается на ноги, и его поцелуй такой же почтительный, как и его слова, молчаливо выражая свою любовь и преданность. Он целует меня так, словно скоро наступит конец света, и мы все, что осталось.

— Я надеялся, что ты это скажешь.

— Эй! Ромео и Джульетта! Мы идем или нет? Я разворачиваюсь туда, где Ригс заводит свой байк, позади него две шеренги байкеров и два зеленых грузовика замыкают шествие.

Новые участники нашего каравана — это те, кого Трипп, Тинкер и Ригс освободили от Calico. И хотя солдаты Легиона действительно появились на шахте в тот день, их встретили эвакуированные туннели, начиненные взрывчаткой, установленной Тинкером.

Насколько нам известно, с тех пор рейдов не было.

Стена все еще охраняется Легионом, и с их уменьшенной численностью мы могли бы сразиться с ними, возможно, даже разрушить барьеры и захватить общину. Но это сделало бы нас ничем не лучше их.

Кроме того, никто из других выживших не хочет жить так близко к месту, которое навсегда останется в наших кошмарах и символизирует самую темную, самую безжалостную природу человечества. Тот, который однажды сможет взломать эти запечатанные двери и заразить целое новое поколение.

Я молюсь, чтобы этого никогда не произошло, но на всякий случай мы решили двигаться дальше.

Рис стонет, забираясь на байк, и я наклоняюсь вперед, обнимаю его, кладу подбородок ему на спину.

— Назови мне хоть одну вескую причину, почему я не должен ехать с тобой наедине, — бросает он через плечо.

Я ухмыляюсь этому комментарию.

Было время, когда я верила, что выжить самому — это вообще единственный способ выжить. Что обрывая нити, связывающие их с другими, человек становится безразличным… непобедимым и освобожденный от обязательств любви.

Я также верила, что любовь — это не более чем предвестник боли.

В конце концов, в этом мире нет места для любви. Это жестко и жестоко, и оно процветает от взятия, но все же мы ищем его, потому что воля к жизни и любви — это единственное универсальное, что связывает нас как вид и обеспечивает нашу жизнеспособность — постоянный импульс, который движет нами, несмотря на боль и ненависть, которые стремятся уничтожить нас на этом пути.

Когда мир погружается во тьму, каким-то образом любовь все еще несет свет.

Любовь — это сила и слабость. Костыль и меч. Она может опустошить человека и залечить его раны. Это друг звезд, тенью которого является боль. Дихотомия, время которой неизвестно.

Но превыше всего необходима любовь.

— Мы могли бы, — говорю я ему. И мы определенно справились бы сами. Но я обнаружила, что лучше выживать с другими. Это целая… биологическая необходимость.

— Тогда вот что мы сделаем. Мы выживем вместе.

Рис выводит остальных обратно на шоссе, и мы направляемся на восток, где напрашивается следующая глава моей жизни.

Есть те, кто никогда не узнает, что их ждет, из-за страха потерять иллюзию безопасности, которую они создали в своих умах.